Любовь Кошкина – Тапочки Абсурда (страница 6)
Она стояла, сияя фольгой под пробивающимся солнцем, в венце из огурцов, с одним сапогом, посреди арки, ведущей в ее маленький, безумно подготовленный к его возвращению мир. За ней колыхался селедочный торт-глобус.
– Мияна? – его голос был хриплым от дороги и невероятности зрелища. – Ты эволюционировала в космического посланника? Или это новая тактика маскировки под новогоднюю елку?
– Капитан Недоперекоп! – ее голос дрожал, но звучал четко. – Докладываю: объект «Встреча» активирован! Кактус «Генерал Фуражка» дал побег длиной в метр семьдесят! Торт-глобус требует срочного разоружения – Антарктида из селедки проявляет сепаратистские настроения! А сурок Василий… – она указала на крышу трактора, – …присвоил стратегический объект – мой сапог!Мияна сделала шаг вперед, фольга звенела, как рыцарские доспехи.
В этот момент из люков, кабин и даже из-под сиденья трактора посыпались сурки. Услышав хаотичную музыку, они мгновенно организовали нечто среднее между флешмобом, лезгинкой и ритуальным танцем с сапогом. Василий лихо отбивал чечетку на крыше кабины.
Семен рассеянно смотрел на танцующих сурков, на оркестр близнецов, сбивающихся с ритма, на кренящуюся селедочную Антарктиду. Потом его взгляд вернулся к Мияне. К ее глазам, сиявшим из-под огуречного венца. В них не было ни капли сомнения. Только ожидание, смешанное с безумной радостью этого момента.
Он снял дынную каску. Шагнул к ней. Его сапог увяз в марципановой Азии, которая поползла с торта на землю. Он не обращал внимания. Он взял ее руки – холодные от волнения и живые внутри.
– Мияна, – начал он, и его голос вдруг обрел невиданную твердость, заглушая и мычание трактора, и диско-частушки. – Все эти годы координаты моего сердца вычислялись с погрешностью в тысячу километров. Я рыл окопы, строил мосты, прятался за дымовой завесой. – Он сжал ее руки. – Но теперь стратегическая задача пересмотрена! Окончательные координаты – здесь! В эпицентре этого урагана из чемоданов, сурков, огурцов, селедки и тебя, Богини в фольге и одном сапоге!
– Моя единственная, пожизненная задача – не докопаться до смысла этого безумия, а быть в нем! С тобой! Приказываю себе: любить эту женщину так, как будто она – последний сухарь в осажденном буфете мира! Без выходных и перерывов! Постоянно! Немедленно! Сию секунду!Он сделал паузу, глотая воздух, смешанный с запахом безе, маринада и солярки.
Мияна вскрикнула. Слезы брызнули из глаз, оставляя блестящие дорожки на щеках. Она не пыталась их смахнуть.
– Капитан… – прошептала она. – А как же кроты-диверсанты? А танк в подсолнухах? А Генерал Фуражка? Он же теперь…
– Плевать! – рявкнул Семен так, что даже сурки на мгновение замерли. – Пусть кроты минируют капусту! Пусть танк прорастает ромашками! А Генерал Фуражка… – он улыбнулся той старой, знакомой, чудаковатой улыбкой, – …он отныне – начальник штаба нашего семейного гарнизона! Главное – ты здесь! И этот проклятый торт-глобус сейчас похоронит нас заживо!
Он был прав. Антарктида из селедки не выдержала напряжения и сползла вниз, увлекая за собой марципановую Азию и пряничную Америку. Волна голубого желе, безе и соленой рыбины накрыла их по колено.
И они стояли посреди этого сладко-селедочного апокалипсиса, облитые марципаном, утопая в желе, держась за руки. Оркестр, наконец, нашел общий ритм и заиграл что-то неистово-победное. Сурки ликовали, скача по обломкам континентов. Василий водрузил сапог на вершину дыни, как флаг на завоеванной высоте.
Абсурд? Однозначно. Счастье? Оно булькало у них под ногами, как океан из желе, и звенело в фольге Мияны. Оно мычало в такт музыке из глубин «Радужного Грома». Оно было таким же нелепым, непредсказуемым и прочным, как старый трактор, дотащивший Капитана домой. Их путь друг к другу всегда был окольным, через голубей, помехи, сурков и гильзы-магниты. И вот они нашли друг друга благодаря всему этому великолепному, несуразному, единственно возможному для них хаосу.
Они смеялись, вытирая марципан со лба и селедку с подбородка. Смеялись так, что фольга звенела, а сурки подхватывали визгливым хором. Потом, уже сидя на крыльце среди обломков торта, под аккомпанемент вечной диско-«Калинки», они доедали уцелевшие куски Европы и Азии, угощая баянистов и сурков. Семен рассказывал о «Радужном Громе» и о том, как сурок Василий спас его, перегрыз провод тормозов у вражеского БТРа, который оказывается мирно стоял на консервации. Мияна слушала, облокотив голову на его плечо, с которой все еще свисал огурец из венца.
Логики не было. Была фольга, селедка, один сапог, мычащий трактор и дивизия говорящих сурков. И двое людей, наконец-то докопавшихся до простой истины: их любовь не нуждалась в смысле. Ей было достаточно быть безумной абсурдной.
А сурок Василий, доедая кусок безевой Франции, мудро хрюкнул: «Носки. Завтра. Тоже стратегический объект».
«Симфония в стиле "Форте-Брюхо"»
Степан готовился к этому свиданию, как к защите докторской диссертации. Зоя. Та самая Зоя из книжного магазина, чьи глаза были цвета грозового моря, а улыбка могла разогнать тучи над Питером. Он вызубрил десять интересных фактов о редких изданиях Пушкина, отполировал ботинки до зеркального блеска и зарезервировал столик в «Гнезде Аиста» – месте, где витала аура интеллекта и подавали суп из артишоков с трюфельным маслом. "Тут точно не будет крылышек 'Адское Пламя'!" – подумал Степан мудро, вспоминая печальный опыт своего тезки из интернет-баек.
Первые сорок минут – чистая магия. Зоя в платье, напоминавшем переплет старинного фолианта, казалась воплощением его грез о женщине-загадке. Степан блеснул знанием о прижизненных изданиях Гоголя, не уронил ни крошки с хлебной палочки. Зоя внимательно слушала, кивала, и Степан уже мысленно выбирал место для их будущей библиотеки. Угловой шкаф – идеально для собрания сочинений Достоевского!
Они сделали заказ. Зоя – нежный суп-пюре из спаржи. Степан, желая поддержать интеллектуально-гастрономную тему, выбрал «Рагу из бобовых по-монастырски с трюфелями и воздушным луковым кремом». Название звучало как поэма и стало роковой ошибкой номер один. Бобовые. Много бобовых. Очень. Монахи, видимо, знали толк в последствиях. Степан, наслаждаясь изысканным вкусом, чувствовал, как в его кишечнике начинается тихая созидательная работа.
На десерт – легкий лимонный сорбет для Зои. И для Степана – «Деструктурированный медовик с карамелизированным инжиром и взбитой фасолью». Это была роковая ошибка номер два. «Деструктурированный» оказался синонимом «невероятно воздушный и полный газов». Фасоль! Еще фасоль! Комбинация «Монастырское Рагу» + «Деструктурированный Медовик» запустила в его нутрах процесс, достойный Нобелевской премии по химии: синтез метана в промышленных масштабах.
И вот, кульминация вечера: в «Гнезде Аиста» воцарилась тишина, прерываемая лишь шелестом страниц (ресторан совмещал с библиотекой). Зоя перелистывала меню вин, ее профиль был так прекрасен при свечах. А в животе Степана началось «Великое Брожение». Не урчание. Это был гул подземных толчков, предвещающих извержение. Он скрестил ноги.
"Извини, древние монастырские рецепты дают о себе знать", – попытался отшутиться Степан, чувствуя, как его лоб покрывается испариной. Зоя улыбнулась понимающе: "О, бобовые! Коварные создания!"
Но коварство было лишь в зачатке. Газы, рожденные союзом бобов, фасоли и монастырского рвения, начали требовать свободы с настойчивостью декабристов. Кишечник Степана стал бунтующей фабрикой, а сфинктер – слабеющей плотиной перед цунами. Он думал о таблице Менделеева, о корректуре словаря Даля, о цене трюфелей – тщетно! Давление нарастало.
"Степан, ты уверен, что все в порядке? Ты побагровел?" – спросила Зоя, отложив винную карту.
"Абсолютно! Восхищаюсь тишиной! И структурой этого воздуха!" – Степан выдавил улыбку, сжимая ягодицы с силой, способной согнуть чугунную сковороду. Внутри клокотал вулкан, готовый к выбросу.
И случилось НЕИЗБЕЖНОЕ. Наступила та самая звенящая тишина, когда смолк даже шелест страниц. И в эту священную тишину интеллектуальной гавани ворвался МОГУЧИЙ, МНОГООКТАВНЫЙ, ТРЕХАКТНЫЙ РЫК. Он начался басовитым рокотом («БРРРРУУУМММ»), перешел в свистящее форте («ФФФФИИИИИИИИИИИУУУУУ!»), а закончился серией отрывистых, как пулеметная очередь, стаккато («ПУМ! ПУМ-ПУМ-ПУМ!»). Звук был настолько выразительным, объемным и «мелодичным» в своем абсурде, что несколько читателей инстинктивно подняли головы от книг, подозревая саксофон или сломавшийся контрабас. Сомелье замер с открытой бутылкой. Библиотекарь уронил каталог.
Степану показалось, что земля разверзлась. Весь его мир рухнул: репутация интеллектуала, мечты о библиотеке с угловым шкафом – все похоронил этот звуковой ландшафт его пищеварения. Он боялся взглянуть на Зою. Ждал презрения, смешка, ледяного «До свидания».
Но услышал фырканье. Потом сдавленный смех. Потом настоящий, звонкий, раскатистый хохот. Зоя смеялась так, что тряслись ее плечи и слезы катились по щекам, смывая тушь.
"Степа-а-ан! – еле выговорила она, задыхаясь от смеха, – Это… это был… шедевр! Барочная фуга для кишечника! Ты слышал эту модуляцию? От баса – к дисканту! И стаккато в финале! Браво, маэстро!"