Любовь Чи – НАИВНОСТЬ ЛЕЧИТСЯ СМЕРТЬЮ (страница 17)

— Ты думаешь?

— Я в этом уверена! — Улена ткнула пальцем в воздух. — Он же видел, как вы с Андреем общаетесь, как он к тебе ходит домой. Для такого самовлюблённого придурка, как Артём, это плевок в его сторону. «Как это что-то, что могло быть моим, теперь крутится вокруг моего брата-ботана?». И вот он, бац, решил застолбить территорию. Самый примитивный способ.

Эля слушала, и кусочки пазла в голове начинали складываться. Да, это было на него похоже. Внезапно, импульсивно, грубо и эгоистично. Не от любви, а от желания всё контролировать, даже то, что ему, вроде бы, было не нужно.

— А что с Андреем? — спросила Елена. — Он видел?

— Видел, — прошептала Эля. — Стоял и смотрел.

— О боже… И что?

— Ничего. Просто смотрел. И ушёл. Это было… страшнее, чем если бы он устроил сцену.

Лена поморщилась.

— Да, с Андреем это хуже. Он ничего просто так не делает. Он всё в своей голове перемолотит, разложит по полочкам и вынесет вердикт. И этот вердикт будет тебе потом выдан, по ходу, когда ты меньше всего его ждёшь.

Они замолчали, глядя на огонь.

— Знаешь что, — вдруг решительно сказала Эля. — Хватит. Хватит с меня этих игр, этих выборов, этих взглядов. Я не игрушка, которую они могут перекидывать друг другу.

— Ура! Принцесса прозрела. — тихо воскликнула Елена. — Проснулась наконец-то!

— И первым делом, — Эля встала, — я устала от ядовитых комментариев одной особы.

Как будто по сценарию, в этот момент мимо них, под руку с Соней, проходила Ирен. Увидев Элю, она замедлила шаг и сладко улыбнулась:

— О, а наши звёздочки тут о чём шепчутся? Может, о внезапных… вспышках чувств?

— Ирен, — сказала она спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Если тебе так интересна моя личная жизнь, может, стоит завести свою? А то как-то грустно наблюдать, как ты пялишься в чужие, когда своя, видимо, пустует. Артём, кстати, только что ушёл… от меня. Один. Может, догонишь, поговоришь? Раз уж тебя так всё волнует.

Ирен остолбенела. Её улыбка сползла с лица, как маска. Она явно не ожидала такого прямого и ядовитого ответа.

— Ты… ты не представляешь, о чём говоришь, — процедила она сквозь зубы.

— О, представляю, — парировала Эля. — Представляю даже слишком хорошо. Поэтому советую тебе занять свою территорию, а не рыскать по чужим. Это, между прочим, признак слабости.

Не дожидаясь ответа, Эля развернулась и пошла прочь. Елена, догнав её, хихикнула:

— Боже, я никогда не видела, чтобы у Ирен такое лицо было! Она сейчас лопнет от злости! Это было гениально!

— Ну не зря я принцесса.

Они медленно пошли по тропинке к корпусу. Шум дискотеки остался позади. Впереди был тёмный, молчаливый корпус «А». И комната №4 на первом этаже.

— Что будешь делать с Андреем? — спросила Елена уже серьёзно.

— Ничего, — сказала Эля. — Мне нечего ему объяснять. Он не мой парень и не мой хранитель. И он не будет ставить меня перед каким-то выбором. Это моя жизнь.

Подойдя к крыльцу, она остановилась. Нащупала в кармане джинсов деревянную пуговицу. «НЕ ЛЕЗЬ В ЛЕС». Символ всех этих страхов, предупреждений, этой давящей тайны, которую ей пытались навязать. Она вытащила её и посмотрела на кривые буквы при свете фонаря. А потом, размахнувшись, швырнула её что есть силы в сторону леса, в ту самую тёмную полосу за запрещающим знаком. Пуговица бесшумно исчезла в черноте.

— Зачем? — удивилась Елена.

— Потому что я не собираюсь жить в страхе от какой-то дурацкой безделушки, — твёрдо сказала Эля. — И не собираюсь слушать ничьих страшилок. Лагерь — это лагерь. Лес — это лес. А я — это я. И свои решения я буду принимать сама.

Они зашли в корпус. В холле было тихо. Дверь комнаты Андрея была закрыта. Ни звука. Эля поднялась на второй этаж, чувствуя необычайную лёгкость. Она сбросила с себя груз чужих ожиданий, чужих игр, чужих предупреждений.

Лёжа в кровати, уже почти засыпая, она слышала, как Елена ворочается на соседней кровати.

— Эль?

— М… ?

— А всё-таки… что насчёт Артёма? Что ты ему скажешь завтра?

Эля улыбнулась в темноте.

— Завтра будет видно.

Она закрыла глаза. Впервые за долгое время сон настигал её быстро и без кошмаров. Снаружи, из глубины леса, куда улетела пуговица, донёсся лёгкий, почти невесомый шелест, будто что-то подняло её с земли и унесло с собой. Но Эля этого уже не слышала. Она спала. Крепко и спокойно. Готовясь встретить новый день, в котором она наконец-то стала главной героиней своей собственной истории, а не пешкой в чужой игре.

Интерлюдия: Мысли Артёма после поцелуя

Вкус её губ всё ещё стоял во рту — солоноватый от слёз, которые она так и не проронила, и сладкий от детского шампанского, которым угощали победителей. Артём нёсся сквозь толпу у костра, расталкивая локтями танцующих, но не видел никого. В груди горело, разрывая лёгкие на части. Он остановился только за штабным домиком, в полной темноте, упёрся лбом в холодное бревно и зарычал от бессилия.

«Идиот. Чёртов идиот. Что я сделал? Что я наделал?»

Почему не раньше? Почему не тогда, когда она смотрела на него на школьном дворе с этой своей гордой, недоступной улыбкой, а он проходил мимо с друзьями и делал вид, что она пустое место? Почему не тогда, когда она смеялась над его дурацкими шутками в компании, а он отворачивался, чтобы не выдать себя? Почему сейчас — на глазах у всех, на глазах у брата, подлым, вороватым поцелуем, который ничего не меняет?

Потому что он — трус.

Мысль ударила его под дых, как его собственный кулак, который он так любил пускать в ход. Он привык думать о себе как о смелом, дерзком, том, кто не боится ни драк, ни начальства, ни последствий. Но перед ней... перед ней он всегда был трусом. Тряпкой.

Сколько раз он репетировал этот разговор? Лёжа в своей кровати, глядя в потолок и слушая, как Андрей за стеной шелестит страницами своих дурацких книжек. Он представлял, как подходит к ней после уроков, берёт за руку и говорит: «Слушай, Эль, а пошли куда-нибудь? В кино, в парк, просто так...» И каждый раз внутренний голос, трусливый и мерзкий, нашёптывал: «А если она пошлёт тебя? Засмеёт при всех? Скажет, что с такими, как ты, не дружат?»

И он не шёл. Он отталкивал её ещё сильнее, огрызался, проходил мимо, делал вид, что она для него — пустое место. Чтобы она не догадалась. Чтобы никто не догадался, что этот дерзкий хулиган, Артём, на самом деле сохнет по принцессе из Роксель-Парка. Что он боится её больше, чем любой драки.

«Герой, блин».

Он ударил кулаком по бревну так, что содрал кожу на костяшках, и даже не почувствовал боли. Тело словно онемело, вся боль была внутри. Он вспомнил её лицо в тот момент, когда его губы коснулись её. Удивление. Да, сначала было удивление. А потом... потом она ответила. На секунду, на одно бесконечное мгновение, она ответила. И в этом ответе не было игры, не было желания досадить Андрею. Было что-то настоящее, отчаянное, то, что он так долго хотел увидеть.

А что теперь? Теперь он — тот, кто набросился на неё, как зверь, урвав момент. А она — та, кого он целовал, как последний раз в жизни. И всё это видел Андрей. И она теперь, наверное, думает, что он просто хотел утереть нос брату, пометить территорию.

«Она так и думает, — понял он с внезапной, леденящей ясностью. — Она думает, что я такой же, как все. Что я просто захотел то, что принадлежит другому. Что я не умею по-настоящему».

Он сполз по стене на корточки, спрятал лицо в ладони. Горло сдавило спазмом, которого он не позволял себе с самого детства. Ему было плевать, что кто-то мог увидеть его таким. Потому что впервые в жизни он не знал, что делать дальше. Сказать ей всё? Рассказать про годы этой дурацкой, тайной, съедающей изнутри любви? Признаться, что он был просто напуганным мальчишкой? После того, как он это сделал, это будет выглядеть как жалкое оправдание.

«Андрей. — Имя брата вспыхнуло в мозгу раскалённым клеймом. — Он видел. Он теперь будет знать. И будет использовать это. Он всегда использует всё».

Но странное дело — в этой мысли не было привычной ярости к брату. Была тупая, гнетущая усталость. Андрей, с его мозгами, наверняка уже всё просчитал. Наверняка уже понял, что это был не просто порыв. И будет давить. Только вот давить не на него, а на неё. Чтобы она сделала выбор. Чтобы загнать её в угол своей холодной логикой и своей... своей преданностью.

А он, Артём, чем ей поможет? Что он может дать, кроме своей злости и вечных проблем?

Из-за угла донеслись обрывки музыки и смех. Праздник жизни, который шёл без него. Он поднялся на ноги, чувствуя себя столетним стариком. Ладонь саднила, но он сжал её в кулак, позволяя боли отвлечь от того, что творилось внутри.

«Ты не заслужил её, — сказал он себе, глядя в пустоту перед собой. — Ты столько лет врал, притворялся, отталкивал. А теперь поздно. Теперь она сама выберет. И выбор этот будет не в твою пользу».

Он сделал шаг обратно к свету, к людям, к фальшивому веселью. Лицо его снова стало непроницаемой маской. Но внутри, под этой маской, впервые поселилась не злость, а холодная, тянущая пустота. Потому что он наконец-то понял: иногда самый большой страх — это не страх получить отказ. Это страх узнать, что ты сам всё испортил задолго до того, как решился признаться. И что этот приговор — окончательный и обжалованию не подлежит.