Любовь Антоненко – Из хроник Фламианты: «Эхо прошлого» (страница 17)

– Если Лавидель не..

– Тогда на несколько лет отложу проживание момента. Мэлиронду расправить крылья помогу, потом он спиной прикроет меня и народ на время моего осыпания.

– Но..

– Достаточно, Велогор, – отрезал Сэлиронд. – Лучше скажи, где Мисурия.

– Заверяет положение Флалиминь перед лицами высокого положения королевства. Но она, как и Мэлиронд, протестует против такого попечения с вашей стороны, ведь не только смерти отца не чувствуют, но даже от привязанности к матери почти ничего не проживают. Боюсь, если иного выхода не найдете, как просто ограничить восприимчивость душ, возникнет ссора.

– Случится, тогда решать буду. Сейчас они в безопасности, потому я ничего менять не намерен. Но ты Мэлиронда сыщи, у меня к нему разговор имеется.

– Сделаю, – тяжело ответил Велогор.

– К утру стиров собери, начнем вопросы с Леондилом и Флинером решать.

– Хорошо, – Велогор учтиво кивнул и покинул палату.

Мэлиронд гулял в садах королевского городка. Найдя уединенное местечко, он уселся наземь, опер спину на ствол высокого дуба и вгляделся в просторы виднеющейся части королевства. Он совершил несколько попыток вырваться из хватки духа дяди и окунуться в овод отца, но безуспешно. Отчаянное стремление сумело пробить брешь только в воды раздражения, которое очень скоро затопило естество юного тэльва. Мэлиронд лишь криком спасся от окончательного ухода под воду.

– Мой король, – вдруг раздался голос Алимина.

Мэлиронд тут же подскочил на ноги, одернул мундир и выпрямил спину.

– Неужели меня смущаться начали? – удивился Алимин, сглаживая происходящее почтительным выражением лица.

– Не тебя, эмоций, – пояснил Мэлиронд. – Если ты становишься собакой на их поводке, то увяз в слабости.

– В целом так, но ваш случай под подобное описание не подходит.

– И чем мое положение отличается?

– Вы стремитесь остаться живым. Здесь эмоции – не рука, что дергает за поводок, а пыль дороги, поднятая вашей поступью к цели, – объяснился Алимин.

Он умышленно уселся наземь и оперся на дерево, желая в подобное положение вернуть и короля. Юный тэльв горделив, а для хорошего разговора необходимо более расслабленное состояние, потому Алимин первым сделал шаг.

– Отец даже подобное научился обуздывать. Сколько себя помню, вспышек не видел, – усаживаясь подле стира, высказал мысль Мэлиронд.

– Лишь потому, что последние сто лет все были в безопасности и рядом. А я вот помню его пылкие выбросы. К слову, мама ваша их тоже отчетливо помнит, ведь еще пока женой не стала, причиной многих становилась. Да и король Сэлиронд на себе тяжесть горячности моего короля сносил не раз, – ответил Алимин. Его лицо улыбалось, но вот глаза выдали обоженность воспоминаниями кратким потоком слез.

– Покажи мне, Алимин. Покажи отца.

– Вы же, как первенец, с судьбой моего короля в одно слились, его овод в себе носите. Зачем просить, если самостоятельно более содержательно разглядеть можете? – удивился Алимин.

– Дядя естество чрезмерно придерживает. Даже мой собственный овод густой белесой пеленой затянут, ничего не разглядеть.

– Ну если порок родителей наследовали, то вашего дядю понять можно. Вы мать видели?

– Только внешне. Внутреннего пожара дядя коснуться не дает.

– Такая восприимчивость очень редко встречается, и при этом обоим вашим родителям досталась. В любви при врожденно-поврежденной крепости смерть одного почти всегда гарантирует смерть второго, да и в менее крепких привязанностях тот же исход. В отличие от матери, что из множества пожаров сумела-таки выбраться, вы молоды, мой король, и с огнем прежде не встречались.

– Но в отношении мамы властью не пользуется, хотя может.

– Он крепость ее собственными глазами видел, да и по праву душой своей владеть королева ему ровня, ведь жена, потому в шторм отпустил. Вы же подобного заверения в силу возраста и отсутствия тяжелых обстоятельств ему не дали. Теперь и за вас боится, и за вашу маму, ведь случись что с вами и госпожой Мисурией, она точно погибнет.

– О матери я не подумал, – опомнился Мэлиронд. – Значит, дядя меня и Мисурию в клетке удерживая, всех спасти старается.

– По крайней мере, старается удержать в равновесии.

– Ладно, тогда просьбу снимаю, вдруг и правда сложности возникнут. Но решение дяди не выход, ведь рано или поздно этот момент придется прожить.

– Думаю, он и сам понимает, просто иного способа не отыскал. Попробуйте еще раз поговорить. Вы упрямством в родителей, а им частенько удавалось короля Сэлиронда на свою сторону стягивать.

– Король Мэлиронд, – раскатисто пронзил воздух Велогор. Издали уловив, что сын Лавидель ведет откровенную беседу с Алимином, он умышленно предвестил приближение звучным обращением, дабы не доставить дискомфорта молодой горделивой душе.

Мэлиронд тут же поднялся на ноги.

– Слушаю.

– Мой король просил вас найти. Он желает личной беседы.

– Прекрасно, ведь и я ее желаю.

Несмотря на столетний возраст, что по тельвийскому течению времени является ранним юношеством, Мэлиронд успел вымахать до отметки в два метра. Его поступь переняла манеру отца. Длинный, бесшумный, но стремительный шаг доставил его в палату всего за двадцать минут. Сэлиронд стоял у окна, плавая глазами по укромному дворику королевского загона. По приглушенному дыханию вошедшего в комнату племянника, он понял, что тот лишь чрезмерным старанием удерживает в себе какие-то мысли. Звучно ухмыльнувшись, он обернулся, оперся на подоконный выступ и сложил руки на груди. Пробежав взглядом по силуэту Мэлиронда, он оторвался от каменного основания просторного окна, дошагал до укороченного диванчика, что прятался между книжных стеллажей, и, игнорируя грациозность, рухнул на мягкую обивку. Его напряженная шея чуть расслабилась и позволила опустить голову на изогнутую спинку дивана.

– Иди сюда, – обратился он к племяннику, прихлопнув по пустующему рядом месту.

Увидев, что дядя без труда отошел от горделивой, непоколебимой стойки, обнажив для него усталость и уязвимость, Мэлиронд легко пошел следом. Он уселся на мягкое сиденье и сделал протяжный шелестящий выдох. Спесь серьезности покинула лицо, позволив тому вновь сгладиться присущей возрасту миловидностью. Сэлиронд прежде разговора притянул племянника к себе, прижал к груди и опустил подбородок на его темно-красные волосы.

– Ты мне тоже, что собственный сын, Мэлиронд. Крыльям твоим преградой быть не желаю, лишь крепким подспорьем быть хочу. Но в подобных «тапках», как сегодня, я впервые, оттого могу ошибаться. Я постараюсь пробелы заполнить, но пока придется принять всё, как есть, и не обижаться.

– О твоей привязанности ко мне и Мисурии я и без слов знаю, – не отрываясь от груди дяди, ответил Мэлиронд, – но если об отцовской привязанности говорить, то она должна быть рассудительной и смелой, а ты от испуга меня с сестрой в чулан спрятал. Как расти во внутренней силе и крепости, если ты от всех сложностей наш ум и души укрыл?

– Понимаю, но сейчас отступить не готов. Надеюсь, мама твоя к нам вернется, тогда с ней обсужу, и найдем решение. Если нет, то самостоятельно сыскать попробую, но сегодня всё останется как есть.

– Ты не понимаешь?! – Мэлиронд отклеился от дяди и вонзил в него пылкий взор. – Я образом отца обняться хочу, а ты и от картин памяти, и от ощущений оторвал. Я отца потерял, а внутренность, из-за ограниченного овода, каждую минуту его появления ждет. Помедлишь, в душе моей не только горечь утраты скопится, но и невосполненное томление. Сейчас выпустишь, я только болью ударюсь. Папа хорошо для нас постарался, любовью вдоволь окружил, рукой врачевания обеспечил. Но если не выпустишь, лишишь эту руку крепости, ведь образовавшуюся во мне бездну ей уже будет не восполнить.

– Мэлиронд! – перешел на более твердый и эмоциональный тон Сэлиронд. – Если ты с родителями схож, то боль тебя убьет. Ты – дыхание Лагоронда, его единственный полный отпечаток. Погибнешь, течение брата замкнется. Ты – весомая часть души Лавидель, меня и Мисурии. Угасни, Лавидель следом уйдет. Мисурия смерть вас троих уже не снесет и то же мир живых покинет. И я без вас всех жить не смогу, понимаешь? Если ошибусь сейчас, одним шагом гибель всем гарантирую. Порок провялятся в пожарах, в коих ты прежде не был. Я не могу рисковать.

– Ладно, из души моей не вышагивай, – вынужденно отступил Мэлиронд, – но хотя бы улыбку отца дай прожить. Хоть к чему-нибудь позволь прикоснуться, – на глаза выступили слезы, но он внутренним повелением опустил их на дно души.

Сэлиронд легко расслышал эхо повеления в душе племянника.

– Ты зачем это делаешь? – обеспокоился он. – Да и откуда слезы, если я память и восприимчивость в узде держу?

– Я ничего не чувствую, но душа знает, что на целого отца осиротела. Разве рана перестает кровоточить, если просто болезненность унять? Нет, она продолжает, подобно немому, стараться донести до других безгласный болезненный крик.

Сэлиронд задумался, застряв тяжелым обеспокоенным взглядом на племяннике. За минуту молчаливого раздумья он ни разу не моргнул и не вдохнул. Теперь уже и Мэлиронд взволновался.

– Дядя, – аккуратно вклинился он в отстраненное течение мыслей Сэлиронда.

– Сейчас тебя из клетки не выпущу. Будь здесь Лавидель, я бы отступил, ведь она, как мать, сумела бы тебе крепостью быть.