Любовь Антоненко – Из хроник Фламианты: «Эхо прошлого» (страница 18)

– Но ты получил власть от нее, значит, – перебил дядю Мэлиронд, но почти сразу был ответно прерван.

– Она с кровью моей не слилась воедино, Мэлиронд, потому, как она, гарантировать тебе опору не могу. Дождемся, когда придет в сознание. Она духом над твоей душой встанет, при ней собственный овод проживешь, а пока, – Сэлиронд уложил руку племянника себе на грудь, – можем по моему оводу немного прогуляться, но я сам выберу картины для созерцания.

– Хорошо, – согласился Мэлиронд, быстро разменяв напряжение на предвкушение.

Нырнув в овод дяди, он оказался у нескольких водоемчиков, что хранили в себе свежие воспоминания о Лагоронде. Гуляя по красочным картинам прошлого, юная душа и избивалась, и обнималась одновременно. Сэлиронд видел и то, как Мэлиронд нежится сердцем и умом в образе отца, и то, как он стойко пытается управиться с пронзающим ум осознанием, что это уже лишь прошлое. Дождавшись, когда Мэлиронд покинет пределы овода, он отвел лицо в сторону и прикрыл глаза ладонью. Слез не было, но душа множилась безмолвным плачем.

– Ты чего? – взволновался Мэлиронд.

– Всё в порядке, – спокойно ответил Сэлиронд.

– И здесь опекать, как мальчонку, собрался? По-моему, мы определились с тем, что я не дитя, а король. Пусть в том, что связано с отцом, я принял положение ребенка, но во всем остальном хочу получать пояснения. Что с тобой?

– Ладно, – сдался Сэлиронд. – Смерть Лагоронда огнем внутри засела, а я его пока изжить не могу. Утратой избиваюсь, но обстоятельства не позволяют шагнуть за стену и продышаться. Силой кольца агонию Лавидель чувствую, а быть полноценной помощью возможности не имею, да и привязанность о себе напомнила, теперь душа под ударами, а доспехов нет. Твою тяжесть и избитость нежной души Мисурии тоже в себе теперь ношу, дышать сложно. В добавление к этому смятение наших народов силой единения и королевским положением треплет естество. Флинеру по справедливости воздать желаю, и крепости для этого сверх меры имею, но из-за тэльвов пока вынужден ревность проглотить и принять уязвление.

– Я не знал о таком бремени главы, – вдумчиво среагировал Мэлиронд.

– Это не бремя, Мэлиронд. Мне тяжело лишь оттого, что пока не знаю, как всех вернуть в равновесие. Только выясню, враз восполнюсь.

Разговор прервался беспокойным стуком в дверь. Сэлиронд дал позволение войти. Молодой замковый посыльный торопливо шагнул в палату, но из-за сбитого дыхания не смог сразу начать отчет.

– Ты откуда бежал, Мулир? Чего такой взъерошенный?

– Госпожа Андиль просила передать, что королева в себя пришла.

– Фух, – облегченно выдохнул Сэлиронд и поднялся на ноги. Поправив мундир, он направился к выходу.

– Дай знать, когда маму можно будет увидеть, – крикнул вслед дяди Мэлиронд.

– Дам, – ответил король. – Ты пока сестру найди. Лавидель, если действительно оправилась, вас первыми видеть пожелает, – уже из пределов коридора донес он до слуха племянника.

Чтобы попасть в покои, Сэлиронду пришлось преодолеть несколько широких лестничных пролетов, каждый из которых убегал балконным коридорчиком к противоположной стене замка. Коснувшись рукояти массивной двери личной комнаты, он на мгновение задержался, чтобы утихомирить мысли, а уже после зашел внутрь. Лавидель сидела на столе с чашей в руках. Увидев напряженного мужа, она одним глотком допила бодрящий напиток и подала Андиль специальный знак, чтобы та покинула покои. Дождавшись звука щелкнувшего засова, она спрыгнула со стола, дошла до кровати и уселась в кучу мягких подушек.

– За полтора тысячелетия, что стиром являлась, множество раз на пару с Велогором здесь была, но ни разу не сидела на кровати.

– Тогда с почином.

– Если говорить начистоту, – здесь она постаралась улыбнуться, но вышло коряво, – теперь я понимаю, почему нам не позволял.

– И почему же? – уточнил Сэлиронд. Видя попытку Лавидель облегчить атмосферу иронией, он решил посодействовать. Ему ухмылка удалась гораздо лучше, чем жене.

– Ты прилично продавил пастель. С какого краю ни ляг, всё в серединку скатываешься. Довести матрасы местного производства до такого состояния можно либо чрезмерным весом, либо часами ленивого лежания. Валялся ты мало, стало быть, причина в первом. Боялся, что бочонком прозовем?

– Будто вы меня без информации о продавленном матрасе так не звали, – иронично огрызнулся Сэлиронд, усаживаясь на кровать, – втихую именно так и величали, хотя на мне мышечный рельеф, а не заплывшее жирком тельце.

– Рельеф или нет, а вес-то большой.

– Его потом обсудим, – Сэлиронд улегся с краю, сложил руку под голову и всмотрелся в уставшие глаза Лавидель. – Ты как?

– Учитывая составляющие моего положения, сносно, – холодно ответила Лавидель. Она вспомнила, как еще до брака с Лагорондом обуздывала собственную душу и отдавала ее во власть рассудка. Найдя в этом лучший выход из эмоциональных сложностей, она решила вновь пойти некогда протоптанной дорожкой.

– Спряталась? – всё понял Сэлиронд. Его задела накинутая Лавидель броня отстраненности, но он пока не собирался акцентировать на этом внимания.

– Сейчас так для всех будет лучше, Сэлиронд.

– Не согласен, но пока приму, – ответил Сэлиронд. Он повернулся на спину и всмотрелся в резные узоры потолка.

– А ты как? – неуверенно поинтересовалась Лавидель.

– Не знаю. Я от собственной души в сторонку отошел, в ее пожары не вглядывался.

– Но это грозит угасанием.

– Оба под броней останемся, – прервал Сэлиронд. – Угасание – дело степенное, оттого прежде делами займусь, а уже после душой. В равновесие вернешься, тогда я из своего немного вышагну и продышусь.

– Но ты расточаешься. Силой единения теперь в тэльвах Маландруима и Леондила духом обитаешь. Оба народа от истоков твоей крепости черпают, взамен вливая в тебя собственные тяготы. Да и меня с детьми теперь в себе носишь, и мы из тебя не меньше берем, чем оба наших народа. И я молчу, о твоем игнорировании собственной души. При таком положении иссохнешь раньше, чем последствия сегодняшних сложностей изживут себя.

– Что предлагаешь, а?

– Во-первых, из меня хотя бы полностью вышагни, уже легче станет. Во-вторых, ты по-прежнему меня держишь в оторванности от тэльвов. Удерживать королевскую персону вне слияния с народом стоит чрезмерных усилий, ведь сила единения пытается избавиться от препятствия.

– В отношении тебя ни от власти мужа, ни от превосходства положения короля над королевой не откажусь, Лавидель. С этого дня твоей душе неизменной опорой буду, спорить бесполезно. Касательно слияния с народом, то здесь отшагну, но не сейчас. Для тэльвов тебя к утру открою, а пока хорошенько продышись.

– Сейчас спорить не стану, ведь сил на это нет, но мы еще вернемся и к этому разговору, и к разговору о твоей душе и смерти Лагоронда, – спокойно ответила Лавидель и, вторя мужу, улеглась на спину и всмотрелась в объемный рисунок на потолке.

– Еще кое в чем мне сегодня уступишь, Лавидель, – тем же спокойным переливом высказал прежде удержанную мысль Сэлиронд.

Лавидель свела взгляд с потолка на мужа. Возникшее желание опротестовать его поведение быстро утихомирилось слышимой тяжестью его дыхания.

– Чего хочешь?

– По глазам вижу, что Мисурию и Мэлиронда обнять очень хочешь, но от них сторонишься, ведь они быстро душу твою из-под брони выдернут. Я их овод запер, но они и в таком положении нуждаются в утешении. Хочу, чтобы доспехи на время сняла и им опорой стала, а я на это время твою душу силой кольца в объятиях спрячу, тем самым сберегу от повторного осыпания. Знаю, к обнаженной душе прикасаться только Лагоронд право заполучил, но прошу, чтобы сегодня и мне позволила. Я в ее воды вглядываться не стану, только духом обниму, Лавидель. Одним шагом и тебе, и детям помочь сумею.

– Мэлиронд и Мисурия крепостью сердца в тебя пошли, а не в меня и Лагоронда, – издалека начала ответ Лавидель. То, о чем попросил Сэлиронд, дать было сложно. Позволить кому-то, кроме Лагоронда, прижать раздетую душу к груди духа, стоило Лавидель того же уязвления, как если бы кто-то иной прикоснулся к ее обнаженному телу. Сейчас обстоятельства требовали такого шага, и ей понадобилось время, чтобы уговорить себя согласиться. – В этом нас превосходите. Не стоит их так опекать.

– Мне через опыт заверение получить нужно. Сложно не бояться, когда глазами не видел. При тебе собственный овод проживут, я успокоюсь, – пояснил Сэлиронд и бросил говорящий взгляд на Лавидель. – Ты на сегодня дашь мне право душу обнаженную обнять, как Лагоронд обнимал?

Сглотнув подступивший к горлу комок, Лавидель согласно кивнула. Сэлиронд молча поднялся с кровати и вышел из комнаты. Через десять минут он вернулся вместе с Мэлирондом и Мисурией. Души юных тэльвов, высвободившись из хвата духа дяди, враз заполнились слезами. Лавидель притянула детей к себе и прижала к груди, но не стала полагать препятствие между их восприимчивостью и ударяющим осознанием. Мэлиронд и Мисурия действительно выделяются сложно объяснимой крепостью, что генетически переняли от брата отца, в этом Лавидель не соврала. Подобная стойкость – такая же редкая черта, как и ее порок восприимчивости, но при этом обоим детям досталась. Сейчас они провожали любимого тэльва в новую, отдельную от них жизнь, а не избивались горечью, тем не менее их слезы грубо прошлись по взборожденной почве сердца Лавидель, но здесь Сэлиронд стал защитной стеной. Он вошел опорой и оттянул от края пропасти ее в миг ослабевшую душу. Бережный плен объятий духа нового мужа вызвал уязвление, но и успокоением стал. Сэлиронд пообещал, что вглядываться в обнаженность ее души не станет, потому она отключила разум от происходящего внутри себя и сконцентрировалась на детях. Теперь и ее глаза стали вратами для покидающих естество слез. Сэлиронд не удержался в стороне. Он улегся за спиной Мэлиронда и, бросив руку поверх родственной троицы, крепче поджал к себе.