Любава Горницкая – Гербарий путешественника Полянского (страница 8)

– Благодарю!

С монетки смотрели гербовые львы. Один побольше, другой поменьше. Как известно, символы храбрости и мужества. «У приличных-то людей львы на жалованном гербе. А не васильки», – отозвались в голове чужие слова. Коля хотел спросить у девчонки, почему монетка кривоватая. Скорее овальная, чем круглая. Обернулся.

А не было никакой девчонки.

И собаки тоже не было.

Пустота, колодец, примятая трава, фарфоровый осколок.

И тихий свист, идущий откуда-то из тёмной глубины, из-под колодезного ворота.

Будто наваждение. Коля поморгал. Ущипнул себя за щёку. Нет, он не спал. Больно. И монетка, вот она, в руке. Вслушался. Не поленился, подошёл к колодцу, нагнулся и вгляделся в тёмную глубину. Причудилось, что отражение зарябило рыжим. Но морок тут же отпустил.

– Дела…

Коля отправил монетку в брючный карман. И суеверно перекрестился. Ладно девочка. Но бесшумно растворившаяся собака? Как такое может быть? И монетка. Может, это дурная вещь? Про́клятая? Как из сказок о заговорённом скверном кладе?

Стало холодно и в полуденной духоте. Он снова ощутил ледяную влажноватость смуглой кожи. И подумал: надо бросить в колодец. Избавиться от пакости. Вынул. Посмотрел на блестящие бока.

А ведь можно изучить. Поглядеть, из чего она. Серебро или нет? И красивая какая.

Его собственная. У братьев нет такой и быть не может.

О ней никто не знает. Потому не отнимут. Как его тайна. Выбросить можно и потом. Коля вернул монетку в карман и зашагал с задворок. Направился мимо старой оранжереи, сейчас заброшенной и поросшей травой, во двор. Отвлёкся на мысли об отце. И как запамятовал о странном приобретении до самой темноты. Избавился нарочно, вытеснил в угол памяти мысли о непонятном, навестившем его.

Задвинул далеко, к давнишнему пожару. Только, как ни забывай, дурное возвратится. Ночью, во втором часу, когда ещё не пели петухи, с мамой опять случился припадок. Иногда бывало от тревожного сна. Из спальни кричала отчаянно:

– Ники!

Коля влетел в комнату как есть, в белье. Заспанный, мало понимающий, что вокруг. Нет времени набросить на плечи рубашку, нет! Она боится. Опять боится!

Свечи были потушены. Дешёвые, сальные, они проявлялись в комнате невыветривающимся тяжёлым запахом. Окно в спальне хозяйки никогда не оставляли открытым. Мало ли чего учудит. Свечи тушили рано из экономии. Слишком быстро выгорали – так говорила нянюшка. Умалчивая второе, понятное, обстоятельство: хозяйка огня шарахается. Нагар снимать, возиться для того со щипцами и подрезать фитиль не станет. За пламенем быстро тающего огарка не уследит. А тут недалеко и до беды. А уж ей, горемычной, куда ещё-то…

От спёртого воздуха накатывала дурнота. Как она тут, без сквозняка? В отсутствие огня комнату подтапливал мрак. Вместо чернильной густоты выходила разреженность мутной воды. Как не проснулся и плывёшь в темноте сна по Гремучей, от омута к омуту. Предметы наползали. Отражались уродливо. Превращались в разлапистые тени.

Болело под рёбрами. Жжение словно круг по телу описывало. Так случалось от нервов. Но плевать на свою боль. Тревожило ощущение чужого вязкого непокоя. Коля упал на пол подле кровати, стал гладить тонкую руку лежащей. Потом, когда стало ясно – не оттолкнёт, покровительственно накрыл ладонью мамино запястье. Не прижал, не налёг. А как защитил.

Я тёплый. Я живой. Дом не горит.

Главное – ничего из этого не сказать вслух. Напугается же.

Хотелось быть солидным и взрослым. Только выходило иначе. Тревожным: «Не уходи!»

Коля молчал и цеплялся за руку. Как когда-то совсем маленький. Тогда он видел только кружевные оборки на синей юбке, а вместо пылающей от жара кожи была шершавая ткань перчатки. Теперь просто его очередь быть сильным.

Оставалось дождаться, когда напряжённые, скрюченные пальцы мамы, скребущие простыню, выпрямятся, обмякнут, станут вялыми. Спадёт жар, выровняется дыхание, станет слышно сонное сопение. Тогда осторожно подняться – и к себе.

Коля ненавидел ночи. Днём обычно мама или дремала, или вполне спокойно существовала без приступов. Даже разговаривала и улыбалась. Хлопотала по дому, давала распоряжения. Читала французские романы, свежие газеты и старые папенькины письма. Проблемы начинались с темнотой. Нервная болезнь, она такая.

Доктор Свечников, приезжавший из Разенбурга, прописывал микстуры и соли. Что-то весело говорил братьям и самой больной. Но, когда Коля подкараулил его у садовой дорожки и задал вопрос, просто опустил глаза. Лето шло к концу. Порченые палые яблоки валялись в жухлой траве. Пахло сладкой гнилью.

– Вы уже взрослый молодой человек. Должны понимать. Окончательно подобные хвори не проходят. Можно облегчить. Но вылечить…

Яблоки клевала косолапая ворона. Коля кивал, наблюдая, как она прыгает. Ленится взмахнуть крыльями.

Мама заболела после пожара. В двадцать девятом году, летом, когда шумно праздновали на улице отцовский день рождения, усадьба загорелась. Верно, оставили в доме огонь. Обошлось без жертв – чудеса невиданные. Даже кошка и та выбежать успела. И маленького Колю вынесла нянюшка. Повезло. Но нескольких минут волнения за ребёнка в горящем доме хватило. Гарь из комнат первого этажа выветрили, выбросили повреждённую мебель, сменили шторы. А вот справиться с ночными приступами хозяйки не могли до сих пор. Просто приняли то, что ночью, если закричит, ей надо принести младшего сына. Показать: жив. После сын вырос и приходил уже сам. Это был долг, от которого никуда не деться. Старшие Вася и Саша помочь не могли, хоть и пытались. Потому что в маминых кошмарах всегда погибал Коля. Ему и выручать. Ему не спать ночами.

А потом наступало утро. И не происходило ничего страшного. Оставалось привыкнуть и к ночам тоже. Тем более соли и микстуры часто помогали, дарили больной относительно спокойный сон.

В комнате Коли от шагов поскрипывали половицы. Надо бы спать. Но лучше раздвинуть шторы, открыть окно нараспашку, сесть на подоконник. Какая разница, первый этаж: если и упадёт – не разобьётся. Слишком хотелось дышать.

Иногда пожар снился и ему. Помнилось смутно. Крики нянюшки, огненные языки, удушающая гарь. Что там запомнишь в три года. Кошмары приходили не картинкой. Ощущением беспомощности.

Ну их, эти сны. Вон луна какая! До полнолуния ещё далеко. Но виднеется не тонкий серпик месяца, а срезанный шар. По нему ползут тени-отпечатки. Это брат вилами брата убил. Луна увидала и сохранила картину. Нянюшкина история. Вроде той, что про водяницу. Рассказывала она её, когда старшие братья, Саша с Васей, дрались. Мол, и вас на луне запечатлят, если что. Кому понравится стать лунной мерзостью? Напоминанием о преступлении? Да вдруг и понравится. Дураки и негодяи тоже живут и на луну смотрят.

Коля любил читать, а в домашней библиотеке книг водилось немного. Те, что есть, он знал хорошо. Мог повторить целые куски наизусть. В толстой старой книжке (аж прошлого века, 1794 года выпуска!) «Жизнь и деяния первых двенадцати цезарей…»[7] была история. О пожаре. Про императора Нерона, поджёгшего Рим. Чтобы войти в историю.

Почему кто-то хочет в историю через зло? Через костры и смерть? Не боится остаться на синеватой луне?

Коля вздохнул. И поднял ладонь. Казалось, будто серебряный шарик над самыми пальцами. Ну да, обман, иллюзия. Но словно в руке чудо далёкое держишь.

Луна на серебрушку похожа. Коля понял это и вспомнил про девочку с собакой. Чур-чур-чур. Ночь же. Ночью покойники заложные бродят по земле. Чужое время. Скверное. Выползает всякое.

Чаща манит, как в балладах господина Жуковского (особливо той, что о лесном царе) или болтовне дворовых девок. Лесавки[8] угрюмыми ёжиками катятся по полянкам, семенит на одутловатых ногах в засаду к месту выпаса морная корова[9], чертенята возятся за печной вьюшкой, по дурному малолетству играют в угольки.

И мама… совсем ночная.

Свечка-свеченька, не падай! Пожалуйста. Спаси и сохрани. Не меня. Её.

Отпечатки на луне проступали синевой по серебру. Гербовыми васильками цвели.

Внизу скрипели сверчки. Как по зеркалу провели шершавым и зазубренным. По темноте не глядись в зеркало. Вылезет такое… как колодезная гостья. От мыслей о чужом ночном мире полагалось пугаться. Но страха не было. Была грусть. Девчонка не назвала имени. Ничего не рассказала. Бродит дальше, ищет свои клады.

А даже ещё не купальская ночь. Она в конце месяца. В купальскую ищут цветок папоротника. Нецветущего папоротника, правда, не найти с огнём. Это же не спорыш, не лопухи, не подорожник и не богородицына трава. Этим всё поместье поросло. А папоротник, говорят, рос в оранжерее, когда мама была ещё здорова. Теперь в дикой, запущенной оранжерее, наверное, можно найти сокровище. Если рыжая собака придёт.

Находило то странное состояние, которое Коля сам не понимал: то ли сон, то ли явь. Может, он не вставал с кровати. Может, сразу, как вернулся от матушки, задремал. Коля спрыгнул с подоконника в сад. Не фарфоровый, не разобьётся. С яблони выше падать. Трава под его окном вечно была примята. Помнила его неловкие приземления. Пару раз он падал неудачно, подворачивал ногу и потом досадно хромал. Предпочитая думать, что запнулся на лестнице, а не…

Ветки скребли по рукам. Цеплялись за не прикрытую исподним кожу запястий. Сирень давно уже отцвела, остались одни упругие кусты. Протиснуться в лазейку между прутьями. Поворот на лужайку. Спуск к реке. Несколько неловких движений к мостику над Гремучей. Сверху точно не утянут.