Любава Горницкая – Гербарий путешественника Полянского (страница 7)
Свистели у колодца.
Звук нарождался где-то за пахнущими тяжёлой влагой брёвнами, за отсырелым воротом, за ржавой скрипучей цепью, ныряющей в пустоту. Давно, когда Коля был ещё несмышлёнышем, ростом ниже приземистой садовой калитки, нянюшка пугала, говорила, что в колодезе, на дне, живёт водяница. Если заглядеться в чёрную пустоту, увидишь белое пухлое лицо. Водяница, как все топлые девки, конечно, оборачивается в хорошенькую. Морок наводит. Только на деле вода её поганит. На сущность намекает. А сущность у неё ненашенская. Только и думает, как утащить к себе, по ту сторону водицы. И поманит она, неживая, потянет руки к любопытному, позовёт так, что не устоишь. Был Коленька – и не стало. Не гляди в колодезь, милок!
Потом Коля подрос. Проверка стала упреждать веру. Посыпались вопросы. И нянюшка спешно поправляла рассказ, всё больше путаясь в собственной истории. Сказка обрастала новым слоем загадок. Стала объёмнее, темнее, гнилостнее, но привлекательнее в загадочной мерзости. Выяснилось, что водяницу бояться – дело глупое. Водяница-то, понятно, покойница заложная. То бишь не своей смертью отошла. Это мавки – некрести. Вот мавки людей и губят. А водяницу при жизни окрестить успели, до того как она в колодезь перекочевала. Стало быть, она – нежить, а не нечисть. И, если не обижать, человеку вредить не станет. А в колодец всё одно лучше не глядеть – свалишься да потонешь!
Уже на восьмом году жизни Коле стало интересно: а откуда водяница в колодце взялась? Мавки могли издалека приплыть по Гремучей. Кто их знает, вдруг они кочуют? Течением принесло, как приносит дохлую рыбу или нездешние синие камешки. А в колодце просто так не заводятся. Но нянюшку Фросю почему-то пугал вопрос: кто в колодце утопился? Она махала руками, охала и крестилась. Нянюшка верила и в бога, и в нечисть. Крестик носила, но через левое плечо могла сплюнуть, под стоячей приставной лестницей не ходила, в миске молоко домовому оставляла. Только объяснить сказку всерьёз не умела.
Коля ходил по дворовым и выяснял. Надо же понять, откуда нежить берётся! Его всегда раздражали «так повелось» и «сказано – значит, так и есть». Может, он и маленький, только не глупый. Какая ещё покойница, как упокоилась? Почему выбрала колодец, а не речку Гремучую? Она совсем глупая? В речку же прыгать проще! И там можно с мавками дружить, хороводы водить и танцевать. А колодец… Ну тоска же смертная. Сидишь одна, смотришь на дно. Ведро утащишь – вот и все развлечения! И Коле становилось жаль неприкаянную водяницу. Нарождалось щемящее понимание. Несколько раз Коля даже пробирался по вечерам к занозистому срубу, кидал в тёмную глубину мамины ленты или гребешки.
– На, играйся!
Дары булькали. Загадочная водяница молчала. Утопленница оказалась плохо воспитанной. Никаких вам «спасибо». Если она там, где указано, вообще обитала. Доказательств Коля не обнаружил. Расследование провалилось. Девочку или девку, не своей смертью помершую хотя бы рядом с колодцем не то в нём, дворовые и случайные деревенские не вспомнили. Косились на маленького барина как на приблажного. Однажды он услыхал за спиной ехидное:
– Видать, в матушку пошёл…
Коле стало противно. Можно было обернуться, прикрикнуть. Можно нажаловаться отцу или братьям. И говорившему не поздоровится. Но мстить не хотелось. Хотелось заткнуть уши. И думалось совсем не о колодезной нежити.
С тех самых злых слов Коля больше не пытался прознать, что и как. Решил: ошибка вышла. Нянюшка со старости иногда забывала, что где лежит. Клевала носом и засыпала подле него, занятого своими делами. Вот и придумала. Никого в колодце нет. Только ей говорить не надо. Расстроится, плакать начнёт, причитать. Жалко. Лучше отводить глаза, молчать и думать по-своему.
Потому свист нынче наводил мысли скучные. Какая там нежить! Так свистят, подзывая пса. Наверное, вернулись с охоты братья, куда Колю не взяли.
Маленький он им, в тринадцать-то лет. Мешает. И ладно. И без них неплохо.
Шёл бы куда шёл, не обращая внимания на звук. В старую оранжерею, изучать травы. Но Коля поглядел за колодец и увидел рыжую собаку. Она сидела, зубами выбирая блох из кудлатой шерсти, а рядом с ней примостилась девчонка.
Девчонка была смуглая, почти чёрная. При этом непохожая на цыганку. Цыгане иногда оказывались у ворот Полянского. Из Разенбурга их, говорят, прогоняли за воровство и нищенство. К Полянскому не подпускали. Но они находили способы просачиваться за ограду, к господскому дому. Коля видел – когда с парадного крыльца, когда из окна, – как мужики отгоняют шумную, галдящую пёструю толпу. Впрочем, чаще не приглядывался. Чужие внушали не страх, а сумрачную неловкость. Будто это он, Коля, виноват, что живёт в огромном белом доме с колоннами, а не скитается босой по пыльным дорогам, как детишки в многослойных обносках. Но замеченного хватало понять: вроде это не цыганка.
Таких, как девчонка, нянюшка называла татарвой. К татарам это никак не относилось. Общее имя для нездешних, откуда бы они ни взялись. Тут, на юге, всех намешалось. Какие только нищие не просили милостыни у ворот и ограды имения. Полянское стояло у дороги. Степной путь приносил к нему пришлых. Бродяги и странники верили: из богатого дома вынесут хотя бы хлеба. Так и дотянут до ближайшей деревни. А там и к Разенбургу добредут.
Наверное, девчонка тоже из просительниц. Худо одетая: в одной длинной белой рубашке, похожей на простую ночную сорочку, даже не подпоясанная, босая. Зато с аккуратно прибранными в две смолистые косы волосами, но без платка на голове. И не малютка, с виду едва не ровесница Коли. Должна бы понимать: простоволосой ходить – срам. Девчонка шарила в траве тощими загорелыми пальцами и насвистывала. И, увлечённая занятием, Колю не замечала.
Хоть была на его земле. В его имении. Куда заказан вход бродяжкам, воровкам и нищим. Деревенских и тех за ограду не всегда пускают. Небось, лазейку нашла, пробралась. Там, где за кустами сирени у решётки расходятся прутья. Колючий путь, не раз стоивший Коле царапин на руках и шее.
А тебе жалко, что ли? Объест? Ограбит? Прогнать легко. Только стоит ли? Можно было просто уйти. Не его дело, что за незнакомка. Но Коля заслушался свистом и упустил время.
Девчонка подняла голову, встретилась взглядом.
– Что-то потеряли?
Да, он знал: к неровне обращаться надобно на «ты». Это одна из обычных странностей.
Будь учтив.
Но не со всеми.
Держись достойно.
Но с теми, с кем положено; другие обойдутся.
Сложно.
И Коля обратился к девчонке просто как к чужой. Человеку вроде него. Не как к татарве и оборванке. Без презрения и резкости.
– Клад ищу. Мой. Зарыла и не найду. Помоги.
Наверное, тайник. Известная игра. Спрячь сокровище, вроде деревянной игрушки или тряпичного лоскутка. Оставь знак, где зарыл. Вернись и радуйся. Забава для малых детей. Играет так. И вроде с ней зовёт поиграть.
А что? Если больше не с кем.
Не только ей не с кем…
Водиться с чужими воспрещено.
И подумаешь. Что ему эта смуглая с раскосыми глазами сделает? Съест?
– Иди сюда. Не бойся.
– Вот ещё. Боялся бы я тебя.
Рыжая собака наблюдала за тем, как Коля огибает колодец.
– Тут ищи. Должен быть осколок, как от чашки. Синий с белым. Трава наросла высокая. Никак не нащупаю и не примечу.
– И пожалуйста.
Траву стоило бы скосить. Она вымахала выше колен и пахла горькой сухостью. Как в диких местах, а не в жилом и хозяйском. Тут, на самых задворках сада, давно было всё запущено. Говорят, давно, до пожара, возле белой безрукой статуи были разбиты клумбы с цветами. И оранжерея стояла аккуратная, ухоженная. А нынче повсюду росли сорняки едва не во весь рост сидящей рыжей собаки. Коля внимательно изучал землю под ногами. Раздвигал колючие стебельки. И увидел девчонкину потерю.
– Вон ваш осколок, глядите!
Свист стих. Как воздух в чужом нутре кончился.
– Рыжка, ко мне! Копай!
Собака метнулась к девчонке, врылась в землю, замельтешила лапами по команде. Коля любовался. Ему с обучением собак не везло. Даже садиться у ноги отказывались. Не слушались. Сашка, старший брат, говорил: «Не умеешь ты в строгость. Псы чуют, что нечего бояться».
Девчонка была нестрогая и нестрашная. А вон как выучила свою Рыжку! Сокровище оказалось в узелке меньше девчонкиного кулака. А что ты ждал? Ларец с кащеевой смертью?
– Спасибо, Коля. Ты помог.
Незнакомка знала его имя. Хотя, если она из деревни, что удивляться. Да из приблудившихся тоже. Рассказали или показали. Не так много у Полянских детей.
– Да было бы за что. На здоровье.
Он покосился на тряпицу в чужой не то загорелой, не то просто коричнево-розовой ладони. Что там у неё? Какие-то побрякушки?
– Ты хороший. Не то что другие.
Речь у неё была совершенно детская. Простая. И вот он с ней на «вы», а она на «ты». Но зачем исправлять?
– Возьми. Это подарок из моего клада. На удачу. Если будет большой огонь, кидай. А так при себе носи.
Между тонких пальцев блестела мелкая монетка. Не медяк даже. Серебрушка. Слишком щедрый подарок для маленькой нищенки.
– Не надо, – проговорил Коля неловко. – Вы зря… Оставьте себе.
– На. Она неразменная. И твоя.
Коля взял неловко странный дар. Прикоснулся к чужой руке. Показалось, что кожа холодная и влажная. Слишком холодная для дневной духоты. Примерещилось, наверное.