Любава Горницкая – Гербарий путешественника Полянского (страница 9)

Мостик нависал над зеленовато-чёрной водой. Луна размазывалась по зеркальной поверхности масляным жиром. Густая, сверкающая, лоснилась, вымывались течением. Мавки сидели у самого берега. На границе меж водой и осокой, в вязкости ила. Две постарше – совсем девушки, длинноволосые, с округлыми волнистыми телами под белыми мокрыми рубахами. Одна, крохотная, – почти младенчик, пухлощёкая и кудрявая. Красивые, если не глядеть на их «отворённые» спины, в которые проглядывают не закрытые плотью кости и всё человеческое нутро. Тихо и печально играла дудочка. Звучало похоже на флейту.

Флейту он слышал однажды, в странной опере. Какая-то труппа добралась с гастролями до самого Разенбурга и давала представление на открытом воздухе. Это в городе, где и здания театра-то нет! То ли актёры оголодали, то ли оказалось по пути к местам полакомее, и не брезговать же заработком. Для округи их появление навело шуму. Театр! Как в столицах этих ваших! Добирались до спектакля изо всех близлежащих поместий. Приехали и Полянские.

Сюжета Коля не помнил. Его ещё поди различи. Люди в пышных одеждах бестолково ходили по разенбургской площади туда-сюда и выводили птичьи звонкие рулады на тягучем языке. Вроде бы итальянском. Даже если и знаешь его, так тянут слова, что ничего не разберёшь. Коле хотелось дремать, только это было невежливо, он держал спину прямо, старался не падать на подлокотники плетёного соломенного кресла и старательно глядел представление. Спасала музыка. Чирикала, скрипела, ныла, говорила настоящими чистыми голосами. Совсем не похожими на искусственные певческие.

Голос той флейты сопровождал нынче мавок. Они смотрели на Колю, недвижные, улыбчивые, в венках из чистотела и облетающих уже белоголовых одуванчиков (где им взять в Полянском другие цветы?).

– Ты опять пришёл, ма-альчик?

Мавка-младенчик потянула в рот травинку-колосок. Оказалось невкусно. Скривилась, сплюнула. Басовито заревела. Курносая веснушчатая мавка потрепала её, успокаивая, по кудряшкам.

– Не бойся, ма-альчик. Мы не берём детей. Братья, где твои братья? Позови их обогреть нас! Зябко, зябко, очень зябко!

Было по-летнему душно, на лбу проступали капельки пота. Коля не просил и не спрашивал. Ждал. Ежели это сон, во сне нечисть сама угадывает мысли. Одна из старших мавок встала. Поправила съезжающий набок, к оттопыренному, смешно торчащему уху, венок.

– Мы не можем её вылечить, ма-альчик. Можем позвать к себе. Весело-весело водить хороводы! Не помнить огня!

Коля замотал головой.

Мысли слипались, мысли мешались с дремотным непокоем, переплавлялись в горький дух чистотела.

Не поворачивайся ко мне спиной. Пожалуйста.

Я знаю, что там. Я не боюсь твоих напитанных влагой внутренностей. Но чую твою несуществующую боль. Я всегда чую чужие боль и печаль. Они текут сквозь меня, как лунная стынь по Гремучей. Они окутывают душу, распахивают нутро, и это я раскрыт, это я… Как тебе помочь, мавка? Чем тебя выручить?

– Ты не пускаешь её к нам. Держишь за руку. А сам ходишь. Хочешь, мы найдём тебе одолень-травы?

Куда ночь – туда и сон! Нельзя соглашаться.

Глаза у старшей, тоненькой мавки в лунном свете казались зеленовато-кошачьими. Живыми. Мамиными.

– Одолень-трава печали одолеет. Никто не поправится, только болеть внутри перестанет. Тоска уйдёт.

Коля сел на влажные брёвна мостика. Ног к воде он предусмотрительно не опускал. Обнял колени.

– Вы как доктор Свечников. Одно заладили. «Не поможет», «не поправится».

Мавки засмеялись тихо, на три голоса. Флейта взяла высокую ноту.

– Ходит-ходит. В чудеса верит. Бери одолень-траву!

– Значит, буду сам себе чудом. Я справиться хочу, вылечить, а не забыть. С травой этой вашей.

Коля вздохнул. И предложил примирительно:

– Могу в другой раз пальто принести. А то всё зябнете. Согреть просите. В пальто лучше, чем просто так. Оно хорошее, суконное. Я в нём крепость снежную строил в Святки, и тепло было.

– До-обрый-до-обрый, – старшая мавка почти пела, попадая в тон флейте. – Иди-и домой, ма-альчик. Иди-и, покуда мы танцевать не начали. А то не сдержимся, ута-ащим…

– И ладно. И пойду, раз гоните. А пальто я в другой раз вам добуду. Оно, правда, у меня одно. Носите по очереди.

Не оборачиваться. Слышишь шелест и шуршание в осоке и камышах? Это мавки несутся в хороводе. Босые ноги их беззвучно касаются земли. Это ложь, что у мавок рыбьи хвосты. У них – крошечные ступни, шаг которых неслышен и лёгок. Но то, что они задели, будь то прибрежная трава или журчащая вода, – звучит. Под луной всё быстрее кружатся они. Интересно, легко ли младшенькой, низкорослой, в кругу, успевает ли она за другими?

Не гляди. Иначе заплутаешь, часами станешь бродить у ограды. Искать лазейку.

Металл прутьев холодит щёку. Скоро Коля подрастёт, станет высоким и плечистым, как Саша с Васей, и перестанет протискиваться в узкую щель. Придётся петлять до ворот. А покуда вот он, короткий путь, через кусты отцветшей сирени, мимо колодца и останков оранжереи.

Старайся не наступить на падалицу. Чёрные зрелые ягоды тютины[10] устилают траву сада. Ягоды красят кожу в несмываемый лиловый цвет, и сводить их сок в десяти водах. Не нужны тебе следы. Следы проступят поутру. Отрицать их не выйдет.

Сон, это просто сон. Нет никаких мавок. Нет. Пожалуйста. Ведь если есть, то придётся поверить, что маме не выздороветь.

Луна мазалась жидким серебром по паркету. Склеивала веки и ресницы сахарным сиропом.

Утром Коля первым делом, как всегда, увидел горы. Они тянулись изогнутой линией по схематической картинке. Мавок, может, и не было. А карта была точно. Приклеена к стене над кроватью. Коля любил рассматривать её спросонья. Карту выпустило загадочное военно-топографическое депо. Что за люди, чем занимаются? Неважно, но вот благодаря им появляются атласы, например. И карта тоже появилась. По ней легко оказалось путешествовать мысленно. Речка – горы – океан. Ты идёшь по местам со странными названиями. В которых никогда не доводилось оказаться. Промахиваешь точки городов.

Путешествия оставались горькой мечтой. Те, настоящие. Не по воображаемым горам. Братья хотя бы в пансион ездили учиться. И возвращались домой только на каникулы. Коля кроме Полянского видел один лишь Разенбург, да и то пару раз и мельком. Потому оставалась карта, именинный, честно выпрошенный подарок.

Мама никогда не пустит его из поместья. Оставит при себе до самой женитьбы. Побоится, что он найдёт себе пожар. Странствия отменялись. Оставалось изучать настенные хребты и отроги. И думать: есть ли в далёких землях водяницы и мавки? А ещё собирать гербарий.

Гербарий вроде был Коле на роду предназначен, как смеялся папа. Когда васильки на гербе, сама судьба изучать цветы. Хотя ну при чём тут это? Пять мелких васильков, рассыпанных по серебру щита, всего-то означали четыре деревеньки и примыкавшее к Полянскому село. А редкие цветы Коля искал не из-за сложных символов. Ну, просто нравилось. Только слова отца вспоминались. Толкались внутри с ожиданием писем.

Но письма как в сказке. Из-за лесов и морей. Впрочем, море было одно. И к папенькиному пристанищу не примыкало. Или примыкало. В письмах нельзя выдавать секреты.

Коля знал от братьев и от дневной – разумной – мамы, что на Кавказ папа поехал, потому что иначе не мог. Долг, служба.

Но если ты тонкий и лёгкий, если ходишь незаметно, словно укушенный мавками, если умеешь слышать то, о чём толкуют шёпотом, то узнаешь, чего не хочешь.

Ш-тш-тс-с-с…

Сорвался, значится, барин от хворой жены. Хоть и на Кавказ. Служить. Добровольно. Судить и рядить за такое, что ли? Кому с этой дурной, ночной жить охота? Только тише говори, тиш-ш-ше. Днём-то она умная, опасаться надо. Вона как зыркает, кошка бешеная!

На Кавказе – герои. Так говорят, так надо верить, а если думаешь иначе, так молчи… И папа – герой. А дома – мама, дома – мавьи удушающие ночи, где мерещатся всполохи по углам. Кто осудит, если дом оставил ради службы? А никто. Только шёпотом. Тс-с-с…

Папа-папа, я знаю, ты герой. Я иду с тобой по именинной дарёной карте. Отмечаю флажками места из запоздалых газет.

Ничего не слушай, ни во что не верь! Мама не может обмануть. Да и братья не совсем глупые. Потому что, если ты уехал от нас, если бросил…

Папа, ты точно герой?

Путешествовать и бежать совсем не одно и то же. Ты собираешь новые места, как я – гербарий.

Папа-папа, я хочу тебе верить. Но я умею слышать и слушать.

Коля подумал, что давно не приходило вестей. Может, папа плутал по далёким горам и не собирался возвращаться?

Ничего, когда… если… я соберу самый лучший гербарий на свете, отвезу в Академию наук. Профессора, похожие на важного доктора Свечникова, замирают по-совиному, изучают в стёкла лорнетов. Как травинку, подшитую в альбом гербария. Глядят, большие и важные, вот-вот взмахнут крыльями и взлетят.

– Какие у вас открытия, молодой человек? – и докторский рокочущий бас эхом, колючим ёжиком-лесавкой, прокатится по громадной приёмной зале.

Должна же в их Академии быть такая зала? Почему бы и да!

– Я… понимаете… я… тоже хочу стать учёным! Я собираю растения сис-тем-но! Вот, первый гербарий нашей местности! Разенбургского уезда!

И про себя думать: папа будет гордиться мной таким. Пусть и младший. И не наследник. И с цветами возиться умеет лучше, чем драться или фехтовать. И запинается, когда волнуется, но… Исследователь! Замечательный человек.