Ляйсан Файзуллина – СЕРБ (страница 5)

Знакомый зелёный забор с облупившейся краской приветливо маячил впереди.

Калитка приоткрылась со скрипом, поддавшись нажатию. Он шагнул во двор, машинально отметив про себя, что петли снова нужно будет смазать.

За забором раскинулся ухоженный участок: цветочные клумбы, заботливо разбитые матерью, пестрели первыми весенними побегами, а протоптанная тропинка вела к дому. Драган не переставал восхищаться тем, как мама поддерживала порядок в доме и во дворе. В те годы в Белграде она умудрялась совмещать всё: работу учителем, заботу о семье и регулярные посещения церкви Ружица.

На резкий скрип калитки Невена выглянула из двери. В руках – тряпка, на ногах – старые галоши.

– Sine, zašto me nisi upozorio da dolaziš10? – её голос дрогнул. – Ja bih kuvao tvoje omiljeno jelo. Dugo nisi bio ovde. Kako si?11.

Драган обнял её, чувствуя, как напряжены её плечи.

– Mama, sve se dogodilo spontano12, – прошептал он. – Želeo sam da te vidim…13

Только теперь он заметил седину в её кудрях. «Когда она успела постареть?» – подумал он, держа её руку.

Невена стояла перед ним – высокая, хрупкая, в платке и халате. Казалось, время здесь остановилось.

«Мама, как же я хочу быть рядом с тобой, – мысленно говорил он. – Зачем ты осталась в этой деревне? Может, всё-таки переедешь ко мне?»

– Hajde da večeramo14, – похлопала она его по спине и зашла в дом.

Посреди кухни стоял круглый стол, словно перенесённый из белградской квартиры. На нём ждали традиционные сербские угощения: сочная šopska salata15, нежная mučkalica и чёрный кофе.

«Мама до сих пор не привыкла к русской кухне, – с лёгкой улыбкой подумал Драган, глядя на стол. – На нём всегда только сербская».

В молчании тянулся ужин. Он пробовал насладиться mučkalica16, но куски сами собой скользили по горлу.

Он убрал со стола и принялся мыть посуду. Движения его были машинальными. Тяжёлая усталость навалилась на плечи, а в голове пульсировала тупая боль от перенапряжения.

Сопротивляться сонливости уже не было сил. Шатаясь, он добрёл до комнаты и рухнул на кровать, мгновенно погрузившись в сон, который длился до самого рассвета.

Пробуждение пришло тихо: сначала – приглушённый свет сквозь занавески, потом – тяжесть в мышцах, не дающая подняться. Он с трудом разлепил глаза. Сел. Спустил ноги на пол. Деревянные половицы холодили ступни, пока он брёл в кухню.

Утренний дом встретил его тишиной и спокойствием. На столе ждала глиняная миска с остатками вчерашнего ужина. Кофемашина тихо попискивала, напоминая о утреннем ритуале.

Открыв стеклянные дверцы дубового буфета, Драган на мгновение остановился. Его глаза задержались на полке с домашней rakija17 – неизменный запас Невены для гостей. Прозрачная жидкость в пузатых бутылках отсвечивала янтарём в лучах солнца, а на этикетках, написанных на сербском её рукой, были указаны год и сорт фруктов. «Каждая бутылка – словно музейный экспонат», – подумал он с улыбкой.

Без утреннего кофе день терял краски. Только после первой чашки мир становился яснее, и Драган приступил к ритуалу.

Пальцы по привычке нашли старинную банку с кофе – тяжёлую, с выгравированными узорами, которые время почти стёрло.

Драган открыл банку, и аромат свежемолотых зёрен наполнил кухню, смешиваясь с запахом древесины. Новый день начинался как всегда – с традиций.

Заварив крепкий кофе, он вышел на крыльцо. Пение птиц уносило тяжёлые мысли. Вдалеке раздавался размеренный стук молотка, доносилось кудахтанье кур и заливистый лай собак – всё это создавало привычный утренний деревенский гул.

Драган размеренным шагом прогуливался по заднему двору. С каждым вдохом он ощущал весну: свежесть влажной земли и аромат распускающихся почек. Приблизившись к бане, он увидел оконце, похожее на скворечник – раньше он его не замечал. По привычке направился к колоде за дровами.

Взяв топор и поленья, он принялся рубить. Первый удар не удался – чурак упрямо отскочил, но со второй попытки дерево поддалось. В полутёмной бане всё осталось прежним: в предбаннике стояли Г-образные скамейки, над головой гирляндами свисали берёзовые веники, источая знакомый с детства запах.

Драган положил поленья в топку, зажёг газету – и вскоре огонь весело затрещал, наполняя помещение теплом. Воздух насытился смолистым запахом берёзовой коры и нагретого дерева. Пока пламя разгоралось, мысли Драгана перенеслись в прошлое – в Белграде у него не было бани. Здесь, в Добрятино, он впервые познал её прелесть.

Пряность топящейся бани разлилась по двору, привлекая внимание Невены.

С скатертью для беседки в руках она вышла из дома.

– Hoćemo li doručkovati na svežem vazduhu? Kako vam se sviđa ideja?18 – подмигнула ему.

– Može.19

Завершив подготовку стола – расстелив белоснежную скатерть и приведя её в безупречный вид – она двинулась в дом за завтраком.

Драган бесшумной тенью последовал за ней. В доме пахло кофе и свежей выпечкой. Задержавшись взглядом на столе, он заметил среди мелочей старый отцовский дневник.

Он не удержался и протянул руку к обложке, измятой годами. Пальцы осторожно коснулись страниц, тронутых временем, и в голове пробежала мысль: «Почему меня так тянет к этому дневнику? Может быть, он стал для меня одновременно талисманом и источником утешения?»

Каждый раз, открывая эти страницы, он ощущал тот же запах – чуть пыльный, с ноткой старого пергамента, как в тот самый день, когда он впервые их открыл. Перед глазами снова и снова возникала одна картина: отец сидел у окна, помешивая кофе, а мама смеялась над его шуткой. Тогда он ещё верил, что это навсегда.

Дневник был единственным местом, где семья оставалась целой. Он водил пальцем по строкам, выводившим отцовским почерком, и чувствовал, как строки согревают. Эти слова были не просто воспоминаниями – они напоминали, как надо жить.

Он перевернул страницу. На полях была приписка, едва заметная: «Сынок, помни: даже в бурю есть берег, к которому можно причалить». На мгновение ему показалось, что отец говорит с ним прямо сейчас.

Чтобы ухватиться за этот голос, он открыл дневник на случайной странице. Глаза сами нашли дату:

«29 марта 1999 года».

«Сегодня был концерт на площади Республики. Выступал «Bajaga»20 – наш любимый исполнитель. Я взял с собой жену и сына. В воздухе пахло дымом, а громкие аккорды отдавались в груди. Люди стояли плечом к плечу – никто не толкался, не ругался. Даже старики подпевали, глаза блестели.

Чувствую себя странно: с одной стороны, страшно за будущее, а с другой – горжусь нашим народом. Протестуют песнями, показывая храбрость и готовность бороться за свою страну. После выступления «Bajaga» я почувствовал прилив отваги. Сын крепко держал меня за руку, будто боялся потерять.

Вечером мы с соседями собрали всё необходимое: матрасы, раскладушки, подушки, одеяла, посуду, одежду и даже телевизор. Все вместе переселились в подвал. Там сыро и прохладно, пахнет землёй.

«3 апреля 1999 года.

Сегодня ночью прогремели три мощных взрыва. На улице Кнез Милоша пылали здания министерств внутренних дел. Рядом находился роддом, и пламя перекинулось на него. Это было ужасно. В воздухе стоял густой запах гари, а где‑то вдали выли сирены.

Пожарные и «Скорая помощь» работали на месте. Медперсонал эвакуировал младенцев и беременных женщин в подвал. Я не смог остаться в стороне – помог медбратьям нести роженицу на носилках. Руки дрожали, но я старался не показывать страха.

В подвале всё было подготовлено: кроватки для младенцев, кровати для женщин. Когда всех разместили, я взял интервью у врачей. Говорил, а сам думал: «Это правда происходит со мной? Когда это закончится?..» Снял репортаж, но в голове всё ещё стоял образ того плюшевого зайца, что лежал на полу подвала. Кто‑то забыл.

Надеюсь, жена и дети в безопасности. Я даже не успел им позвонить».

«9 апреля 1999 года.

Сегодня Страстная пятница. Пасха – 11 апреля. В подвале пахнет луковой кожурой и воском.

Женщины нашего дома красят яйца и готовят постный обед. Молчат. Только ложки стучат по кастрюлям.

Мы стараемся не веселиться. Бомбы сплотили нас – мы стали одной семьёй. Даже соседи, с которыми раньше едва здоровались, теперь вместе у плиты.

Крашу первое яйцо в красный – как в детстве. Рука дрогнула: а защитит ли оно нас на самом деле? Или это просто привычка, за которой мы прячем страх? Опускаю его в краску, а в голове: «Пусть хоть что‑то останется целым».

Это яйцо станет «защитником дома» – наше «Чуваркућа». Будет лежать до следующей Пасхи. А старое мы сегодня закопаем в землю. Невена говорит, так избавляются от проблем. Надеюсь, сработает.

За окном тишина. Настораживающая тишина».

«10 апреля 1999 года.

Великая суббота.

Мы стараемся не выходить из подвала – каждый шаг наверх кажется риском. Но Пасха требует места: негде разметить тесто, не хватает света, чтобы аккуратно покрасить яйца.

К тому же в подвале невыносимо жарко от постоянно работающей плиты. Воздух тяжёлый, дышать трудно, а запахи жареного масла и теста только усиливают духоту. Женщины, переглянувшись, решают подняться в квартиры – хотя бы на пару часов, чтобы довести готовку до конца в нормальных условиях.

Вечером пошли в церковь Ружица. Все просят прощения, обнимаются. В полумраке свечи дрожат, как наши голоса. Сын держится за мою руку – он молчит, но я знаю, что он боится.