Lusy Westenra – Помоги мне выбраться из этого мира (страница 6)

– Согласен, – сказал он наконец. – Я уеду в Австрию. Сначала – дела. Потом – Швейцария. У меня есть приюты, которые стоит проверить. И пару старых долгов, которые стоит напомнить.

Эмили чуть кивнула. Себастьян даже не моргнул.

– Но, – продолжил Дмитрий, – я запрещаю любые физические меры. Ни крика, ни щелчка по руке. Никакой боли. Только слова. Только холод. Только дистанция.

– Я никогда не позволила бы себе поднять на неё руку, – резко сказала Эмили.

– Знаю, – спокойно отозвался Дмитрий. – Но я должен это сказать. На всякий случай. Потому что если хоть один волос упадёт с её головы без причины – я вернусь.

Он не угрожал. Он предупреждал, с той холодной ясностью, от которой умирали целые армии. Потом он откинулся на спинку стула и тихо сказал:

– У вас будет полгода. Сделайте из неё достойного наследника.

За дверью, в детской комнате на втором этаже, Люсиль сидела на подоконнике, обняв колени. В голове у неё пульсировал один-единственный вопрос:

Как ЭТА женщина оказалась в ЕГО постели?

Она ещё не знала, как, но она точно знала, что сделает что-то. Что-то такое, чтобы Эмили долго вспоминала этот завтрак.

Мрачное утро окутало аббатство мутным, плотным туманом. Воздух был пропитан сыростью и тишиной, которую не нарушал даже скрип половиц – слуги, как всегда, передвигались неслышно. В спальне Дмитрия царил порядок: аккуратно сложенные рубашки, документы, плотная дорожная сумка, которую Себастьян держал у ног.

Люсиль стояла на пороге, босиком, в тонкой ночной сорочке, с растрёпанными волосами и лицом, опухшим от слёз. Она уже знала. Дима уезжает. Не на день. Не на два. Надолго. Может, навсегда.

– Нет, – хрипло сказала она, – ты не можешь уехать. Я больше так не буду! Я всё поняла, правда! Я буду хорошей! Только не уезжай…

Она подбежала, обняла его за ногу, вцепившись, как будто могла удержать его телом. Дмитрий наклонился, погладил её по голове, но взгляд его был отрешённый, тяжёлый, как будто он смотрел не на неё, а сквозь неё – куда-то в прошлое.

– Люсиль, – спокойно сказал он, – ты должна учиться быть сильной. Это важно. Ты справишься.

– Нет! Нет! – закричала она и захлёбывалась в рыданиях. – Ты обещал! Обещал не оставлять меня одну!

Он не ответил. Поднял сумку, кивнул Себастьяну, и шагнул за дверь, не сказав, на сколько уходит. Люсиль побежала следом, крича, топая, хватаясь за его плащ. Но дверь за ним захлопнулась глухо и окончательно.

Эмили вошла в детскую позже, когда слёзы почти высохли.

– Он не вернётся, – сказала она негромко, – пока ты не станешь достойной девочкой. Он не может тратить свою жизнь на капризы. Он оставил тебя нам. А мы научим тебя, что значит быть настоящей.

Глаза Люсиль метнули злобный, обиженный взгляд.

– Он вернётся. Он меня любит.

Эмили только пожала плечами.

– Мы увидим.

Прошло две недели. Потом месяц. Потом три.

Каждое утро начиналось по часам. Ранний подъём. Умывание. Прогулка верхом. Завтрак. Чтение. Уроки этикета. И всё сопровождалось строгим, но сдержанным контролем. Ни одного физического наказания. Только слова. Только холодный, непреклонный взгляд Себастьяна. Только молчаливое разочарование Эмили.

Люсиль сопротивлялась. Внутри неё бушевал огонь. Она выдумывала планы бегства, шила иголки в постель Эмили, отказывалась есть, срывала уроки. Но время шло, и в какой-то момент она заметила, что по утрам уже не ворчит, когда её будят. Что умывается не из страха, а потому что так привычнее. Что знает, как правильно держать вилку, и уже не роняет книги из рук.

Она всё ещё та же. Упрямая. Секретная. С огнём в груди. Но часть её начала меняться – не ради Эмили, не ради Себастьяна. Ради него.

Тем временем, в Европе, Дмитрий шагал по пороховому дыму маленьких войн. В 1853 началась Крымская война – он побывал в Османской империи, наблюдая за конфликтом с Россией. В 1854 он был в Италии, где росло напряжение между Австрийской империей и революционными движениями. Он вступал в диалог с лидерами, дипломатами, остановил несколько скрытых массовых истреблений. Его тень мелькала в Вене, Лондоне, Неаполе.

В одной из старинных вилл, в горах Северной Италии, состоялась встреча – впервые за пять лет.

Александр. Владимир. Василина. Те самые, с кем он прожил тысячелетия, разделив вечность. Их лица были взрослыми, но взгляды – всё те же. Василина смотрела на него с болью. Владимир молчал, как всегда. Александр задал первый вопрос:

– Нам не быть снова вместе?

Дмитрий выдохнул. Медленно. Отстранённо.

– Нет. Всё, что между нами, закончилось. Осталось только дело.

Они не спорили. Но в их молчании осталось сожаление, которое не вытереть ни веками, ни войнами.

Полтора года спустя. Люсиль – почти новая. Почти.

Она завязывает банты сама. Она говорит «пожалуйста» и «спасибо». Она не визжит, когда падает с пони, а встаёт, стискивая зубы. Она смотрит на Себастьяна с подчёркнутым уважением и слушается Эмили с тихой улыбкой.

Но в душе…

В душе она говорит себе:

«Я просто жду. Я просто делаю вид. Я не забыла, кто я. Вы меня не сломаете.»

И в тот день, когда в поместье вновь ступит его нога, она выйдет навстречу – и будет совсем другой. Но он всё равно узнает её. Потому что она – его кровь.

День первый – Четверг. День терпения.

Дождь стучал по оконным стёклам ровно и размеренно, как метроном. Дом дышал тишиной. Люсиль сидела за столом в учебной комнате. Перед ней – раскрытая книга, аккуратный лист бумаги и чернильница. На кончике пера – крошечная капля, дрожащая от напряжённой паузы.

– Повтори, – строго, но без резкости сказала Эмили. – Третье правило за столом?

– Не разговаривать с набитым ртом, – отозвалась Люсиль с лёгкой досадой. – А если говорят, что я не права, я должна сначала проглотить и только потом объяснить, что они глупы.

Себастьян, стоявший у окна, хмыкнул – еле заметно, но не сдержался.

– Люсиль, – Эмили сложила руки на коленях. – Без насмешек. Давай по-настоящему.

– Я знаю, – уже тише сказала девочка, поникнув. – Просто скучно…

– Когда ты научишься уважать скуку, ты научишься управлять собой, – ответила Эмили. – А человек, который управляет собой – может управлять миром.

Люсиль ничего не сказала. Но взяла перо, аккуратно окунула в чернила и продолжила писать.

В тот день за обедом она не перевернула тарелку. Не катала хлеб по скатерти. И даже встала из-за стола, склонив голову и тихо сказав:

– Спасибо за еду, месье Себастьян. Спасибо, мадемуазель Эмили.

Она услышала, как Себастьян чуть наклонился к Эмили и прошептал:

– Я записываю этот день. Первый день без катастроф.

День второй – Суббота. День испытания.

На рассвете Люсиль была на ногах. Она уже не жаловалась на холодную воду в умывальнике, не пыталась прикинуться больной. На ней было аккуратное синее платье, волосы убраны в косу, взгляд – сосредоточенный.

– Сегодня ты будешь отвечать за чайный поднос, – сказала Эмили. – Накрой как следует, без нашей помощи. Мы будем в библиотеке через двадцать минут.

Это было испытание. Не просто сервировка. Это была проверка: может ли она сама – без слёз, без криков, без капризов.

Люсиль взяла задачу всерьёз. Перемыла посуду дважды, протёрла всё до блеска, на поднос положила маленький букетик лаванды, как делала когда-то Эмили. Печенье выложила на тарелку по узору. В библиотеку вошла молча, с прямой спиной, неся поднос двумя руками.

– Ваш чай, – сказала она тихо, но с достоинством.

– Спасибо, Люсиль, – ответил Себастьян. – Всё на месте.

В тот же вечер, когда Люсиль легла спать, Эмили достала лист плотной бумаги и села за письменный стол.

Письмо Дмитрию

Милорд,

С трудом верится, что мы пишем это, но… она изменилась. Мы не можем сказать, что она стала покладистой – в ней по-прежнему живёт огонь. Но теперь этот огонь – не разрушает, а греет. Она слушает. Думает. Делает выводы. Сама предлагает помощь. Проявляет гордость, но не дерзость. Стала внимательна к другим.

Она ещё не идеальна, но она уже – девочка, которой можно гордиться. И мы, наконец, с радостью готовы… похвастаться ею перед Вами.