Lusy Westenra – Помоги мне выбраться из этого мира (страница 3)

Карета заскрипела. Но он не отреагировал. Не посмотрел. И только, когда шаги донеслись сзади, он смог пошевелиться.

– Я её ждал, – тихо сказал Дмитрий.

Он подошёл, вгляделся в лицо ребёнка. И что-то в его лице дрогнуло. Едва-едва. Но Себастьян это заметил.

– Найди кормилицу, – приказал он. – Быстро. Сегодня.

– Есть.

– Только надёжную. Без вопросов. И без связей.

Себастьян кивнул. Глаза его всё ещё были прикованы к люльке.

– Кто она? – всё же спросил он. – Это… дитя кого?

Дмитрий не ответил сразу. Он взял младенца на руки, аккуратно, как будто держал не ребёнка, а сосуд с запретной истиной.

– Она – причина, – наконец, сказал он. – Всего.

И ушёл с ней вверх по лестнице, оставляя Себастьяна с тенью кареты, которая уже растворялась в ночи.

С этого момента дом Михаэлеса запечатали.

Себастьян больше не выходил, кроме тех немногих часов, когда под покровом ночи искал женщину, способную быть кормилицей – молчаливую, крепкую, изолированную от мира.

Все занавеси в доме были задёрнуты. Свет в окнах больше не появлялся. Охранные демонические печати, созданные руками Себастьяна, вплелись в архитектуру: на дверных проёмах, под подоконниками, даже в тенях на стенах.

Саша, Вова и Василина ещё пытались что-то понять. Следили. Спрашивали. Писали. Даже пробовали подкупить старую прислугу. Бесполезно.

Ни одного письма. Ни одного человека. Ни одного шороха изнутри.

Лишь раз, мимо дома проносилась девушка с корзиной. Никто не знал, кто она. И никто не видел, как она вернулась.

А внутри, где никто не слышал, кроме Себастьяна и Дмитрия, – ребёнок с зелёными глазами учился дышать в новом мире.

И мир учился замирать при её присутствии.

Кормилицу нашли через два дня.

Себастьян долго не выбирал. Он знал, что искать надо не тело – душу. И он почувствовал её в полумраке переулка у старой булочной, где она говорила с продавщицей. Стояла, обнимая себя за локти, с усталостью, в которой застыли траур и молчаливая сила.

Её звали Эмили.

Женщина лет тридцати пяти. С чёрными густыми волосами, спадающими до пояса. С мягкими формами, красивым лицом, в котором жила и тоска, и любовь одновременно. Её итальянские черты выдавали родство с южной кровью: тяжёлые ресницы, оливковая кожа, мягкие губы.

Месяц назад она похоронила сына. Болезнь – быстрая, как нож. С тех пор она не плакала. Просто… жила. Молча. И продолжала кормить, потому что грудь не оскудела, а в сердце ещё оставалось место, которое хотелось отдать кому-то, хоть кому-то.

Себастьян предложил ей ехать с ним. Он не объяснял ничего. Она не задавала вопросов. Просто кивнула.

В особняке её встретил Дмитрий. Молча. Без приветствия. Только взгляд – длинный, пронизывающий, холодный.

Он подошёл к ней

Дальше – лишь прикосновение к шее. Кровь, ускользающая под кожу. Миг боли. Миг пустоты. И новая сущность внутри.

Эмили упала на колени. Всё вокруг исчезло. Мир стал тише, будто накрыт вуалью. Она почувствовала, как всё изменилось – не только в теле, но и в сердце. Боль за сына осталась, но была теперь не ножом, а отпечатком в душе.

С этих пор в доме Михаэлеса их стало трое.

Дмитрий дал имя девочке – Люсиль.

– Свет, заключённый во тьме, – сказал он Себастьяну. – Слишком иронично, но мне нравится.

Себастьян ухмыльнулся, но не возразил.

Люсиль росла в полной тишине. Ни звука с улицы, ни шороха из сада, ни присутствия кого-либо – только они втроём. Себастьян с самого начала стал тем, кто следит за распорядком: купает, укачивает, учит словам, закрывает окна, когда идёт дождь. Он не умел играть, как няньки, но он знал, когда ребёнку нужно тепло. Он чувствовал. Он учился.

Эмили была мягкой, тёплой, как хлеб. Люсиль тянулась к ней, хватала за волосы, тёрлась лбом о грудь, засыпала у неё на руках. И каждое прикосновение исцеляло и мать, и дитя.

Дмитрий же был далёким. Он заходил редко. Смотрел долго. Иногда – брал Люсиль на руки, и в эти минуты замолкал весь дом. Казалось, даже стены слушали, как он что-то шепчет ей на древнем языке.

Он не позволял себе нежности. Но взгляд его был иной. В нём не было той ледяной отрешённости, с которой он разговаривал с Советом или даже с Василиной.

С Люсиль – он был человеком.

Но всё равно чаще – он отсутствовал. Политика, поездки, ночные заседания, законы, кровавые бумаги. Он оставлял Себастьяна с Эмили, говоря:

– Вырастите её, как я бы не смог.

И исчезал.

Иногда – на день. Иногда – на неделю. Но возвращался всегда в одно и то же время: к рассвету. Чтобы успеть увидеть, как Люсиль открывает глаза.

В доме больше не было прислуги. Только трое. И младенец.

И дом дышал иначе.

Он жил новой жизнью. Той, которую никто – даже старейшины – не могли представить у самого холодного и безупречного из живущих.

Девочке исполнилось два года.

Дом наполнился звуками, которых не знал со времён прежней жизни: детский топот, швыряние игрушек, истерики, хлопанье дверей, детский смех, вопли, писк, всхлипы, и снова – смех.

Люсиль была маленькой, зелеглазой бурей.

Каштановые волосы уже доставали до плеч. Кудри вились по бокам, вечно растрёпанные. Глаза – большие, с хитрым блеском, точно она знала гораздо больше, чем могла сказать. Щёки круглые, пухлые. Нос курносый. Улыбка – дерзкая, если не сказать вызывающая.

Красивая – до абсурда.

И характер – под стать.

С утра она могла с визгом отказаться от платья, предложенного Эмили, и пинаться, пока та пыталась её переодеть. Через час – швырнуть ложку с кашей в Себастьяна, потому что, “я не хочу эту кашу, я хочу ту, которую ела вчера!” – хотя вчерашняя была абсолютно такой же.

А потом три дня подряд вообще не есть, сидеть с надутыми губами и глядеть из-под ресниц, как страдают взрослые.

– Она издевается, – ворчала Эмили, убирая уже остывшую еду в третий раз. – Это ненормально. В два года дети не умеют манипулировать настолько умело.

– О, умеют, – невозмутимо отвечал Себастьян, вытирая пятно с камзола. – Особенно если они рождены не от простых людей.

– Думаешь, она…

– Я думаю, у нас растёт маленький демон. И, к сожалению, она знает, как это использовать.

Самое интересное происходило, когда приходил Дмитрий.

Стоило скрипнуть двери в холле – и всё менялось.

Люсиль мчалась по коридорам, крича:

– Папааа!

И кидалась ему на руки с таким восторгом, что в эти моменты дом будто замолкал от нежности. Обнимала его за шею, шептала что-то на своём детском лепете, терлась лбом о его плечо, прижималась к груди, будто искала убежище.

А он – всегда принимал её.

Словно это был единственный момент, ради которого стоило возвращаться из Совета, из подземелий политики, из бесконечных переговоров и лжи.

Он гладил её по волосам, целовал в висок и говорил: