Лука Каримова – Кантор (страница 5)

– Убийца! – взревел советник Эрнст. Позади него с испуганными, а затем наполнившимися жалостью не то к убитой, не то к Клиру глазами стоял помощник Áвгуст, прижав к груди свернутые приказы. Принц знал, что этот мужчина не раз помогал его матери советом, всячески поддерживал ее, хоть и молча, чтобы никто не догадался об этом. Август остался единственным из сподвижников опальной королевы. Клир помнил, что у того есть слепой сын, но никогда его не видел.

Под изумленным взглядом Тилля, старшего брата скрутили, выбили кинжал из его руки и силой заставили склониться перед королем.

Мужчины громко разговаривали, переходя почти на крик, кто-то склонился над мертвой королевой, чьи-то сильные руки подхватили Тилля под мышки и отняли от груди матери, под тяжелым сапогом хрустнули орехи, от них остались лишь крошки – пустые, ядра давно сгнили, превратившись в труху. Та же пустота поселилась в сердце мальчика. Он не видел лиц присутствующих, те смазались за навернувшимися слезами. Шум голосов оглушил Тилля. Но он видел лицо брата, то изменилось до неузнаваемости: уши словно заострились, во рту поблескивали белые клыки, а глаза почернели, отливая алым. Хищный оскал и шипение, обращенное к младшему:

– Не верь! Слышишь, Тилль?! Слышишь?!

Грозные крики звенели в ушах мальчика, пока его несли по длинному коридору в детскую, где оставили в одиночестве, закрыв дверь на ключ. Заперли!

В панике, будто заточенный в клетку зверь, принц стал пинать ногами в пуленах преграду, барабанить кулачками по дереву, пока не разбил костяшки рук в кровь. Запыхавшийся, вспотевший и красный он съехал по двери на холодный мраморный пол и, уткнувшись в колени, тихонько заплакал. Слезы душили его, заставляя кашлять, утирать сопли о рукав. Его наряд давно утратил свою девственную белизну. От внезапно нахлынувшей злости он гневно зарычал, сделавшись похожим на настоящего зверька в ловушке собственной комнаты. Обувка полетела в разные стороны, с треском оторвались пуговицы на курточке, и рассыпались по полу пришитые к панталончикам жемчужины. Оставшись в одной сорочке, едва прикрывавшей бедра, принц бросился к фарфоровой миске с водой и стал быстро умываться, растирать ладони, пока чистая, отливающая голубизной вода не порозовела. Ему казалось, что от него несет смертью, и хотелось поскорее избавиться от этого отвратительного запаха.

Обессиленный, он упал на кровать и, сотворив себе кокон из пухового одеяла, свернулся под ним калачиком; нашарив под подушкой орехи; он с силой попытался сжать их в своей руке, но те даже и не подумали треснуть. Зажмурившись и промокнув слезы о простыню, Тилль представил крысиное лицо брата, его прощальный оскал.

«Мамы больше нет. Нет…» – его собственный голос в голове походил на голос старшего.

А вдруг Тиллю просто приснился кошмар, и на самом деле ничего не произошло, а брат, как обычно, пришел его успокоить, сидит на краешке кровати, положив руку на одеяло, сквозь которое прощупывается голова или плечо Тилля.

Мальчик то проваливался в тяжелый сон, то просыпался липкий от пота, отбрасывал одеяло и, распластавшись на холодной половине кровати, вновь засыпал, тихонько вскрикивая от преследовавших его дурных сновидений, в которых брат стоял над телом матери, а вместо человеческой головы у него была крысиная.

Франц действительно мертва. Убита. Но почему Тиллю совсем не хочется верить в вину старшего? Быть может, он никогда этого и не узнает…

***

Форт Раттус был окружен болотами Мораст, в глубину которых мог пройти только опытный следопыт. Вдалеке над топями возвышались заснеженные горы, откуда дул сильный ветер, принося бесконечную зиму в форт и лишь немного затрагивая столицу Кёнеграйха – Вальнус.

Дворец и форт разделяли обширные поля, плавно переходящие в Марципановую рощу, сквозь которую пролегала единственная тропа. Путь для телеги с едущими на смерть в Раттус.

Скрип колес, с чавканьем проезжающих зеленоватые лужи, нарушал оглушающую тишину рощи. Черная земля и молочно-белые деревья, протягивали свои ветви, почти касаясь голов проезжающих и скрывая пепельно-серое небо. Чем ближе к Раттусу, тем белее становилась земля. Медленно падал снег, но едва ли успевал покрыть кожаные балахоны путников, как мгновенно таял, стекая капельками по одеждам людей, пропитывая материал и заставляя мерзнуть. Облачка пара, вырывающиеся из ртов заключенных, смешивались с дымкой тумана.

Марципановая роща всегда считалась странным местом, еще загадочнее, чем Черный лес за горами, но то было уже совсем другое королевство – земли Сорфмарана, где, по словам странствующих путников, сумевших преодолеть горы, люди делили жизнь с русалками, феями. А еще дальше, за морем, на востоке, среди песков Рештана обитали песчаные монстры и подданными повелевал не то демон, не то человек. Некоторым жителям Кёнеграйха эти истории казались вымыслом.

Принц Клир сбросил капюшон и убрал сальную челку назад. Его некогда длинные шелковистые волосы утратили былую чистоту, аромат дорогого мыла. Под темными глазами залегли тени, почти белая кожа с голубоватыми венами сливалась с корнями марципановых деревьев, из-под которых то там, то здесь из-за заснеженных холмиков проступали человеческие кости и черепа, земля и снег укрывали их неплотным одеялом. Останки заключенных Раттуса. Роща стала их кладбищем. И ничего, кроме вечного снега да едва уловимого аромата сырой земли, здесь не было.

Клир потянул острым прямым носом воздух, его узкие ноздри затрепетали, как у животного.

Близость болот Мораст не позволяла лютости холодной зимы поработить эти и без того угрюмые места, пропитанные тоской и безысходностью. Последняя особенно ощущалась в спутниках опального принца.

На протяжении всего пути от столицы и досюда Клир не вглядывался в лица заключенных. Хоть и заметил, что на некоторых из них дорогие плащи, сапоги и даже ножны с узкими кинжалами. Каждый имел право взять с собой самое необходимое.

В полупустом вещевом мешке принца лежала хорошо спрятанная под подкладкой деревянная шкатулка с самым бесценным, что он увез из дворца.

Добротный меч и кинжал, когда-то врученные ему как наследнику трона, советники нехотя, но разрешили взять (якобы к чему опальному принцу столь дорогое оружие). Им не было дела, что в борьбе с болотными чудовищами оружие может спасти ему жизнь.

Сыновья, племянники из аристократических семейств, простолюдины, чем-то не угодившие королю или власть имущим. Не все было так гладко при дворе, и король об этом знал. Слишком жестоко он правил Кёнеграйхом. Народ жил в страхе, высокие налоги заставляли даже зажиточных горожан приближаться к грани нищенствования. Некоторые из черни специально калечились, чтобы выглядеть жалостливее и удачливее других получать милостыни.

Король Вильгельм погряз в собственном безумии. Повсюду ему чудились заговоры против него. Даже не единожды приносившие клятву придворные и советники в один день виделись Вильгельму верными людьми, а на следующий они же вызывали в нем сомнение и гнев. Однако больше всего его беспокоил поднимающийся в душе страх перед этой толпой.

Если он не избавится от всех них – они сделают это с ним. Так же, как он поступил с Лиис. И Клир знал об этом. Видел мелькающий ужас в глазах тирана и убийцы.

Изредка, навещая бывшую королеву в ее каменных покоях с железными решетками и пробирающим до костей холодом, Вильгельм вслушивался в ее полушепот-полухрип, с трудом разбирая слова, но от чего-то те сливались для него в одну и ту же фразу: «Тебя окружают предатели! Смерть бродит рядом. И как ты поступил со своими близкими, так и судьба распорядится тобой».

С тяжелыми мыслями король в молчании покидал полубезумную. Однако после таких встреч она приходила к нему в кошмарах, сверкая багрянцем глаз. От ее кожи с голубоватым отливом, как у мертвецов, исходили ледяные волны, впиваясь в голову и тело лежащего на мягкой перине, будто множество игл.

Вильгельм не мог пошевелится, его рот онемевал. Он лежал и с ужасом взирал не то на духа, не то на живое существо, нависшее над ним и скалящее клыки. Одеяние Лиис напоминало странное облачение, живую черноту, сотканную из множества копошащихся крыс: их писк, шорох, клацанье крохотных зубов становилось все громче и громче, пока не сливалось со стуком его сердца, а перед глазами в лучах рассвета не появлялся слуга с кувшином воды и чистым полотенцем, приветствуя его величество.

Если бы мнительность и безумие короля проявились до того, как Клира отправили в форт, то сам Вильгельм убил бы сына без промедления. Но время уберегло опального принца.

Клир коснулся мешка, чувствуя, как осколки под материей согревают ладонь.

«Твои кошмары не укроются от нас, мы сведем тебя сума. Обещаю», – подумал он, скрывая усмешку в тени капюшона.

В Раттусе главенствовал надсмотрщик – Клавен.

Согбенный старик, кутающийся в длинную темную мантию (сшитую из нескольких разных кусков формы), от длительной носки темно-изумрудный цвет и узоры которой померкли. Под глубоким капюшоном виднелся выпяченный острый подбородок и крючковатый нос с узкими ноздрями.

Сидящий рядом с ним подмастерье мельника всячески пытался разглядеть лицо их возницы получше. Но кроме подбородка, носа и очень бледной, отливающей трупной голубизной кожи увидел лишь тонкие губы, скрывающие ряд крошечных желтоватых и странно острых зубов (вполне себе крепких и целых для старика).