Луи Жаколио – Факиры-очарователи (страница 7)

— Но ведь ты, как и другие люди, подвержен обычному течению жизни.

— Тело повинуется факиру, а не факир требованиям тела.

— Ты меня удивляешь! Ведь бываешь же ты голоден, как же тогда…

— Для служителей Питри не существуют ни голод, ни жажда.

— О, я знаю, что вы способны выдержать очень долгий пост.

— Тело — раб… Оно должно повиноваться… Однако, я к твоим услугам.

— И я готов, факир, — отвечал я.

Перед тем, как войти ко мне, очарователь снял с себя лангути — небольшой кусок полотна, который он носил в виде повязки вокруг бедер, и который заменял ему всю одежду — и положил его на верхнюю ступеньку лестницы. На веранду он взошёл совсем голым, лишь со своим семиузловым посохом, <привязанным к одной из прядей его длинных волос>.

— Ничто нечистое не должно касаться тела вызывателя, если он хочет быть в полном общении с духами, — сказал мне Кавиндасами.

Мою спальную комнату, выходящую на террасу, и самую террасу я запер со всех сторон, так что проникнуть сюда никто не мог.

С потолка спускались на бронзовых цепях лампы в виде шаров молочного цвета, так что свет проникал во все уголки, позволяя читать даже самую мелкую печать. В каждом индусском доме можно встретить небольшие медные жаровни, на которых постоянно лежат тлеющие угли. Время от времени на них бросают кусочки душистого порошка, в состав которого входят сандал, корень ириса, ладан и мирра.

Факир поставил такую жаровню посреди террасы, а рядом с ней медное блюдо, полное душистого порошка, и опустился возле на пол в своей излюбленной позе.

Скрестив руки на груди, он затянул на каком-то совершенно неведомом языке не то заклинания, не то какие-то магические формулы.

Когда факир умолк, то, опершись правою рукою на свой посох о семи узлах, левую крепко прижал к сердцу и замер. Я уже думал, что он, как и днём, впадёт в каталепсию, но время от времени он отнимал руку от сердца и сильно потирал ею лоб, как бы желая облегчить пассами работу мозга.

Вдруг я не удержался и вздрогнул… Лёгкое фосфоресцирующее облачко заклубилось предо мной, и внутри его я мог различить очертания нескольких рук; через несколько минут некоторые из них потеряли свою прозрачность и стали почти как настоящие человеческие, <и, как ни странно, в то время как некоторые, казалось, материализовались,> другие ещё более усилили своё свечение. Некоторые из них стали непрозрачными и давали от себя тень, а другие были так прозрачны, что я видел насквозь те предметы, которые были позади их; я насчитал около шестнадцати рук.

— Можно ли мне дотронуться до них, — спросил я факира, но не успел ещё окончить вопроса, как одна из рук отделилась от облака и, точно порхая в воздухе, приблизилась к моей протянутой руке. Я пожал её, и в моей руке очутилась мягкая, нежная, маленькая, как у женщины, рука.

— Дух здесь, хотя тебе видна лишь одна рука его, — проговорил Кавиндасами, — и ты можешь, если хочешь, заговорить с ним.

— А ответит ли он мне?

— Попробуй.

Улыбаясь, я попросил, чтобы дух обладательницы этой прелестной ручки оставил мне что-нибудь на память.

Немедленно я почувствовал, как рука шевельнулась в моей и, выскользнув, понеслась к букету цветов, из которого выдернула бутон розы и, уронив его к моим ногам, исчезла.

Около двух часов продолжалось загадочное явление… Таинственные руки то гладили меня по лицу, то обвевали веером, то рассыпали дождём цветы, то чертили в воздухе огненными буквами слова и даже целые фразы, которые тотчас же таяли.

«Дивьявапур гатва».

Что по-санскритски значит:

«Я принял флюидическое тело».

И тут же после этого рука написала:

«Атманам крейяза йогатас, дехазья сья виспоканат».

Что значит:

«Ты достигнешь счастья, сбросив твою тленную оболочку».

В это время точно молнии бороздили воздух в обеих комнатах.

Мало-помалу руки стали как бы таять, а с ними исчезло и облачко. На том месте, где исчезла последняя рука, мы нашли венок из жёлтых иммортелей<цветов бессмертника> с резким ароматом, какие обыкновенно употребляются индусами при всех церемониях.

Я описываю всё это, как оно было на самом деле, воздерживаясь от всяких комментариев, которые я выскажу впоследствии.

Всё, что я могу сейчас сказать, — так это то, что двери обеих комнат были заперты, что ключи от них лежали у меня в кармане и что факир не сдвинулся ни на мгновение с места.

За этим явлением последовали два [других], ещё более замечательных.

Кавиндасами проговорил новое заклинание, и над курительницей, которую я, по просьбе его, всё время поддерживал, появилось другое облако. Оно походило на первое, но было плотнее его и почти молочного цвета. Мало-помалу оно начало принимать человеческую форму, и я различил в ней облик коленопреклонённого старого брамина. На челе он носил знаки, посвящённые Вишну. Тройной шнур, знак священного сана, обвивал его тело.

Он поднял руки над головой, как бы в экстазе молитвы, и губы ещё шевелились, как бы шепча священные слова. Вдруг он протянул руку к порошку, лежавшему на подносе и, взяв щепоть, бросил его на уголья.

Густой, благовонный дым наполнил обе комнаты, и, когда он рассеялся, я увидел, что брамин стоит в двух шагах от меня, протягивая ко мне руку, я взял её в свою, и хотя она оказалась очень костлявою и жёлтою, но всё же живою и мягкою.

— Скажи, был ли ты когда-нибудь жителем земли? — спросил я у неведомого пришельца.

Не успел я докончить, как на груди брамина появилось огненное слово «Ам» («Да»). Точно кистью, обмакнутой в фосфор, некто начертал это слово.

— Не оставишь ли ты что-нибудь на память о твоём посещении? — продолжал я.

Брамин разорвал бывший на нём тройной шнур и, подав его мне, исчез.

Я думал, что сеанс кончился, и хотел отворить окна, чтобы впустить струю свежего воздуха, как заметил, что факир и не думает покидать своё место. В то же время слуха моего коснулся какой-то странный напев, точно кто-то играл на гармонифлюте. Но я знал, что ещё вчера, по просьбе Пейхвы, инструмент унесли к нему.

Отдалённые звуки всё приближались, точно теперь играют в соседней комнате, но вот они ближе, вот в моей спальне… Я вижу, что чья-то тень скользит вдоль стены, и я различаю в ней старого музыканта пагоды, в руках он держал гармонифлют, из которого извлекал монотонные, жалобные звуки, свойственные священной музыке индусов. Обойдя кругом спальню и террасу, музыкант исчез, и на месте, где он как бы растаял, я нашёл гармонифлют.

Да, это был тот самый гармонифлют раджи. Но как он попал сюда? Я осмотрел все двери, они были заперты, а ключи у меня в кармане.

Кавиндасами встал. На беднягу было жаль смотреть, — пот градом катился с него, и видно было, что он совершенно обессилел… А между тем, через несколько часов он должен пуститься в далёкий путь.

— Благодарю тебя, малабарец, — проговорил я, называя его тем именем, которое заставляло биться его сердце, так как напоминало о его дорогой родине. — Да охранят тебя в пути Великий Всемогущий, пребывающий в трёх лицах (Брама, Вишну, Шива), и да найдёшь ты радость и счастье в твоей хижине на благословенной родине!

Если бы я выразился менее витиевато и пышно, то бедный брамин считал бы себя обиженным.

Он мне отвечал в том же тоне и ещё более высокопарно и, приняв мой денежный подарок, но даже не удостоив его взглядом и не поблагодарив меня за него, проговорил меланхолически свой последний салям, и бесшумно исчез за портьерой, прикрывавшей входную дверь.

Я сейчас же крикнул моего нубийца и приказал отворить все окна и двери, откинуть все циновки террасы, чтобы освежить свои комнаты.

Ночь бледнела. Словно серебряные, катились воды Ганга, а на горизонте уже алела полоска, предвещавшая скорый восход солнца… Вдруг, увидев какую-то чёрную точку на реке, я взял бинокль и разглядел лодку, а в ней факира. Верный своей клятве, он не захотел пробыть лишней минуты в Бенаресе и, разбудив лодочника, велел перевезти себя на другой берег, чтобы направиться к своему милому Тривандераму… Он вновь увидит синие волны океана и на берегу, под высокими кокосовыми пальмами, хижину, в которой он родился, и о которой он не уставал рассказывать.

Я бросился в свой гамак, чтобы забыться на несколько часов, а когда я проснулся и вспомнил виденное мною, мне показалось, что я был игрушкою галлюцинации. Но гармонифлют лежал здесь, и я не мог добиться, кто же, наконец, принёс его. На полу комнаты и террасы валялись разбросанные цветы. Венок из <цветов бессмертника>иммортелей лежал на диване… Слова, которые я спешно набрасывал при их появлении, не стёрлись со страницы моей записной книжки…

Четыре года спустя я отправился <через Мадрас, Баллари и т.д.> в <провинцию> Аурангабад, чтобы осмотреть подземный храм Карли.

Прежде, чем объяснить, почему я так внезапно заговорил об этой поездке, я хочу дать несколько подробных сведений об этой пагоде троглодитов, одной из самых любопытных во всей Индии.

В сущности, сама поездка в Карли по железной дороге была не особенно интересна, да и очень недолга, но я лишь хочу рассказать один эпизод, имеющий отношение к описанным выше явлениям.

Как и все храмы Индии, этот храм находится на махаратской территории в провинции Аурангабад, среди живописной цепи холмов, идущей с запада на восток. Некогда возвышенности эти были увенчаны целым рядом крепостей и представляли почти непреодолимую твердыню, но с течением веков крепости мало-помалу разрушились, и только две из них и до сих пор поднимают к небу свои башни и зубчатые бастионы.