Луи Жаколио – Факиры-очарователи (страница 6)

«Свадьяйе нитьяукта сьят Амбарад аватарати дива» («Он должен быть в постоянном общении через созерцательную молитву,  И тогда высший дух снисходит с небес»)

Миссионер Гук в своих очерках путешествия по Тибету описывает подобное же явление, и я думаю, что это не что иное, как очень искусно выполненный фокус.

Одним из самых обыкновенных фокусов факиров считается их умение влиять на рост растений, т.е., что последние в несколько часов достигают такого развития, на которое в своей естественной жизни они должны потребовать месяцы и даже годы.

Я уже не раз видел это явление у других факиров, но считал его довольно искусной проделкой и, главное, забыл записать, при какой именно обстановке они происходили.

Хотя я видел на деле чудную силу или ловкость факира, но всё же мне захотелось заставить его воспроизвести многие явления, которые я уже знал, именно с целью проследить всё и не дать ускользнуть ни малейшей подробности.

Мне просто хотелось по возможности затруднить работу факира и постараться изловить его на чём-нибудь.

Он должен был дать мне сегодня ещё два сеанса: один днём, от трёх до пяти [пополудни], а другой ночью.

Когда вернувшийся факир узнал о моём желании, он нисколько не удивился, но ответил с обычной простотой:

— Факир к твоим услугам.

— А ты позволишь мне самому выбрать землю, вазу и семя, которое ты заставишь здесь вырасти?

— Вазу и семя, да! Но земля должна быть взята из гнезда кариа.

Кариа — маленькие белые муравьи, которые строят себе громадные муравейники, достигающие иногда восьмидесяти метров в вышину. Их очень много в Индии, и достать земли из их муравейника сущий пустяк.

Я приказал Амуду принести этой земли, обыкновенный горшок из-под цветов и несколько различных семян.

Факир предупредил нубийца, что землю надо хорошенько растереть между двумя камнями, так как муравейники эти складываются очень плотно, и комья этой земли очень крепки.

Хорошо, что он сказал об этом заранее, т.к. в пышных апартаментах раджи неудобно было бы разбивать земляные комья.

Через четверть часа Амуду принёс всё требуемое, и я велел ему оставить нас вдвоём.

Хотя я и не боялся, что факир соблазнит моего слугу на какую-нибудь проделку, но мне хотелось быть уверенным, что я не пропустил ни одной предосторожности.

Я передал факиру горшок, наполненный беловатой землёй. Белые муравьи выпускают из себя на каждую крупинку земли жидкость и склеивают крупинки между собою так крепко, что жилища их делаются совершенно непроницаемыми.

Тихо бормоча ментрамы, слов которых я не мог разобрать, Кавиндасами полил обильно землю водою и начал её перемешивать. Когда он нашёл, что земля достаточно подготовлена, то обратился ко мне с просьбою дать ему какое-нибудь семечко и кусок белой материи.

Наугад взяв семечко папайи из тех, что принёс мне Амуду, я спросил, могу ли я сделать на нём отметку, и на его молчаливый кивок сделал царапину на кожуре зерна и передал его факиру вместе с несколькими метрами кисеи от москитов.

— Скоро я засну сном духов, — сказал мне Кавиндасами. — Обещай мне, что ты не дотронешься ни до меня, ни до этого горшка.

Это звучало очень торжественно, но пришлось пообещать.

Сильно смоченная водою земля превратилась в довольно жидкую грязь, куда очарователь и посадил семечко, затем воткнул в горшок свой посох и всё это прикрыл куском кисеи, так что концы материи совершенно закрыли горшок. Затем он сел на пол возле [него] в своей обычной позе, простёр над импровизированным сооружением руки и впал мало-помалу в полное состояние каталепсии.

Я пообещал не трогать его и не знал, серьёзно он это сказал или шутя, но, когда прошло полчаса, а он сидел всё так же неподвижно, я убедился, что это не шутка. Самый сильный человек не в состоянии просидеть десяти минут, вытянув перед собою горизонтально руки.

Миновал час, но ни один мускул не дрогнул на лице факира.

Почти голый, с блестящим загорелым телом, с открытыми, устремлёнными в одну точку глазами, факир походил на бронзовую статую в мистической позе.

Сначала я поместился против него, чтобы ничего не пропустить, и скоро уже не мог выносить его взгляда, хотя и полуугасшего, но испускавшего целые потоки магнетических струй.

Сила этого человека была так велика, что в известный момент мне показалось, что всё заплясало вокруг меня: мебель, хрусталь, вазы с цветами; казалось, что мозаичный пол террасы колеблется точно волна, вздымаемая ветром; казалось, что и факир готов принять участие во всеобщей пляске.

Желая стряхнуть с себя эту галлюцинацию чувств, следствие слишком напряжённого взгляда в глаза факира, я встал и, не теряя из виду последнего, всё такого же неподвижного, попеременно смотрел то на него, то на Ганг, чтобы дать отдых глазам.

Я ждал два часа, — солнце быстро приближалось к горизонту, когда лёгкий вздох заставил меня встрепенуться, факир понемногу приходил в себя.

Если только этот иллюминат из пагод не был в продолжение двух часов в состоянии каталепсии, то значит, он слишком большой артист, который великолепно провёл свою роль.

Когда факир, видимо, совершенно пришёл в себя, он дал мне знак приблизиться.

Я быстро повиновался.

Сняв осторожно кисею, закрывавшую горшок, он показал мне свежий и зелёный стебель, почти двадцати сантиметров вышины.

Как бы угадывая мою мысль, Кавиндасами запустил пальцы в землю, которая за это время почти высохла, и осторожно извлёк растеньице — на беленькой корневой мочке виднелось семечко с царапинкой, сделанной мной два часа тому назад.

Было ли это именно то самое семечко и та самая царапинка?

Одно могу сказать: никакой подмены я не заметил. Факир не уходил с террасы, и я не спускал с него глаз. Приходя сюда, он не знал, что именно потребую я от него. Спрятать какое-нибудь растение под своей одеждой он не мог уже потому, что её на нём почти и не было, да и, во всяком случае, как он мог предвидеть, что я из массы, разнообразных семян остановлюсь на нём.

Один Амуду мог принести несколько разных молодых растений и их семян и передать их факиру, а тот в свою очередь удивительно ловко подменил бы всё это под самым моим носом.

Но, повторяю, я не в состоянии допустить мысли, что мой нубиец, при его презрении к жёлтой расе, мог бы сойтись с одним из этих жёлтых, чтобы надуть меня.

И всё-таки виденное мною было так странно, что я не могу ничем объяснить его.

Есть случаи, когда разум положительно отказывается дать себе ясный отчёт в чём-нибудь, так было и теперь со мной; <вместо того чтобы верить в возможность таких вещей, лучше было бы сказать: «Фокусник был более искусен, чем я был бдителен», и разум сохранит свои здравые суждения о феноменах, как о не противоречащих абсолютным правилам, ставшим законами человеческого интеллекта>.

Насладившись несколько минут моим недоумением, факир сказал мне с нескрываемой гордостью:

— Если бы я продолжал мои ментрамы, то через восемь дней на растении уже были бы цветы, а через две недели и плоды.

Вспомнив рассказы миссионера Гука, а также и то, что мне приходилось видеть раньше, я отвечал с улыбкой:

— Факир ошибается!

— Объяснись.

— То есть его сила не так велика, как он воображает.

— У него столько силы, сколько духи ниспошлют ему.

— Я видел факиров могущественнее тебя. Они заставляли растение вырасти и дать плоды в продолжение двух часов.

Говоря это, я едва не рассмеялся. Факир снисходительно улыбнулся и ответил мне высокопарным тоном:

— Это ты ошибаешься, факиры были здесь ни при чём, но Питри захотели этого и принесли дерево с плодами. Я показал тебе явление моментального произрастания, но даже чистый флюид, направляемый духами Питри, не может произвести в один день все фазы произрастания, т.е. рождение, цветение и плодоношение…

— Знаешь, я не нахожу, чтобы одно из них сделать было труднее, нежели другое, и раз уж духи пришли, да и к тому же при желании…

Но я не стал продолжать в этом тоне, не желая обижать человека, будь он престидижитатор<фокусник> или иллюминат <просвещённый>, но, во всяком случае, относившегося ко мне с искренним расположением.

Приблизился час омовений, и, уходя, факир обещал вернуться к десяти часам вечера.

Вся ночь должна быть посвящена явлениям теней.

Мне всё же хотелось подыскать объяснение описанного явления.

Многие, жившие в Индии, знают, что там существует несколько огородных растений, которые, будучи посажены на заре в рыхлую и сырую почву, под влиянием здешнего солнца, которое делает чудеса, всходят около полудня, а к шести часам вечера, т.е. к закату, они уже достигают нескольких сантиметров. <Хотя, справедливости ради следует также сказать, что для проращивания семян папайи необходимо не менее пятнадцати дней.>

С одной стороны, кажется, будто бы и чудо, а с другой стороны, будто бы и изумительно ловкая проделка.

Совершив свои вечерние омовения и подкрепившись пищей, Кавиндасами тихо вошёл ко мне в назначенный час.

Сначала я ограничусь тем, что дам точный отчёт о той удивительной ночи, мельчайшие подробности которой я вряд ли когда забуду.

— Разве факир не чувствует себя утомлённым после трёх недель поста и молитвы? — спросил я, дружески кланяясь малабарцу.

— Тело факира никогда не устаёт.