Луи Жаколио – Факиры-очарователи (страница 22)

Я приказывал легонько наказать его, и он успокаивался месяца на полтора.

Детски наивный, хитрый и ленивый народ, который нельзя выпускать из рук, иначе он сядет вам на шею.

Я знал одного <военно->морского аптекаря<медика>, который был слишком мягок и не хотел применять телесные наказания. И что же? Жизнь его стала невыносимой, и ему пришлось уехать из Индии — он ел тогда, когда слуги благоволили вспомнить о его существовании, приказания его не исполнялись совсем и кончилось тем, что прислуга так обнаглела, что пила его вино, ела его консервы и чуть не спала на его кровати…

Угроза моя произвела очень небольшой эффект; виндикара хотел, очевидно, испытать меня и решил каждое утро оттягивать два-три часа, что, конечно, должно было повлечь за собою продление моего путешествия. Утром я приказал Амуду отсчитать хитрецу десять ударов. Амуду торжествовал и лепетал на своём живописном диалекте: «Твоя не верила, твоя бита, твоя почёсывается, <твоя ёжится,> твоя укушен!»

Мне кажется, что нубиец действительно твёрдою рукою отсчитал ему эти десять ударов, так как погонщику пришлось прибегнуть к листьям остролистника, чтобы утишить боль… Но зато с этой минуты я не мог пожаловаться на небрежность «маленького пажа, танцующего перед господином»…

После двенадцати дней пути, мы без всяких особенных приключений прибыли в Канпур, город знаменитый по осаде, которую он выдержал при восстании сипаев.

<Канпур простирается на правом берегу Ганга, в провинции Аллахабад, примерно в двухстах пятидесяти лигах от Калькутты. Есть желание видеть в руинах около этого города остатки [легендарной} Палиброты, старого и древнего города браминов, но ничего серьёзного, что придавало бы веса этому мнению, и никаких подлинных следов этого знаменитого города обнаружено не было.>

Канпур, несмотря на красивый вид свой с другого берега реки, внутри, как и все азиатские города, построен довольно скверно, и в нём нет, как в Бенаресе, ни великолепных памятников, ни замечательных зданий, <которые усиливали бы его монументальность>.

Однако, как пейзаж, он красив, и в особенности хороши его окрестности, где много <уединённых> мечетей и пагод, окружённых деревьями, <которые придают достаточную живописность осматриваемой местности>, и куда стекается много паломников.

С другой стороны реки, откуда мы в первый раз увидели город, мы заметили купола в виде митры, являющие собою чисто индусский стиль. Купола принадлежали двум пагодам, против них стоял дворец богатого туземца, а вдали виднелись бунгало английского квартала. Панорама эта мне так понравилась, что я перенёс её карандашом в свой альбом, который с каждым днём пополнялся новыми и новыми эскизами.

<Вид на город со стороны сельской местности в значительной степени скрыт холмом, который возвышается, как естественный форт, посреди бесплодной равнины и отделяет его от мест расквартирования англо-индийского гарнизона.>

Канпур — довольно важная стоянка английских войск<военная база на берегу Ганга со стороны территории [княжества] Ауда> с сильным и значительным гарнизоном.

<Районы расквартирования занимают очень большую площадь земли; на протяжении почти десяти километров они предлагают непрерывный ряд домов, садов, парков, вид которых наиболее приятен. Они были освоены в буквальном смысле на песчаной равнине, ибо, хотя Канпур расположен в Доабе [(регион междуречья Ямуны и Ганга)], который славится своим изобилием и плодородием, но местность, непосредственно окружающая его, представляет собой засушливую пустыню. Эти районы расквартирования в значительной степени пересечены оврагами и перемежаются густыми зарослями, индийскими храмами и базарами, похожими на деревенские. Этот ансамбль являет самое незаурядное и любопытное зрелище.>

Дома английских офицеров <— большие, просторные —> очень удобны, с массой света и воздуха, с большими верандами <и покрыты блестящей лепниной, которая придаёт им вид каменных зданий>. Я получил приглашения от нескольких офицеров, посетил эти миниатюрные дворцы и ещё раз убедился, что когда индусов не торопят и предоставляют дело их вкусу, то они являются первейшими в мире архитекторами и декораторами.

Все сады, которые я видел, очень плодородны и прекрасно содержатся; кроме чисто местных продуктов, там отлично культивируются все европейские фрукты и овощи.

Лимоны, апельсины и вообще все фрукты родятся так обильно, что ветви деревьев гнутся под их тяжестью.

Мангостан, гуаява, <яблоко-корица (сахарное яблоко),> лечи, ананас, <бычье сердце (кремовое яблоко),> бананы произрастают в таком количестве, что никто не даёт себе труда нагнуться, чтобы поднять их, а рядом персики, фиги, сливы, земляника, абрикосы и виноград такой величины и такого вкуса, о которых в Европе не имеют и представления.

Базары переполнены мясом, птицей и дичью. Я купил целую клетку, наполненную живыми курами, индейками, куропатками, утками и индийскими фазанами. Все они сидели в разных отделениях.

На лотках у продавцов лежали груды прекрасной рыбы из Ганга, и, странная вещь, я встретил там многих английских фермеров, устроившихся, как в родной стране. Они делают сыр и масло, откармливают свиней, которых превращают в копчёное сало и в очень аппетитную йоркскую ветчину. Но несмотря на её привлекательный внешний вид, я не решился купить эту ветчину, предпочитая ей привозную из Англии — всё-таки опасно есть свинину, взращённую под тропиками.

<В городе есть прекрасный театр и хорошо организованный клуб; я провел несколько часов в последнем заведении, которое посещают только офицеры и чиновники государственной службы, и нашёл там всё тот же неизменный комфорт, который англичане приносят с собой повсюду с постоянством, свидетельствующим скорее об их национальной гордости и преданности привычкам, чем об их уме. В самом деле, ведь ясно, что огромные куски изысканной говядины с морем алкогольного светлого эля, и это постоянное злоупотребление бренди (соотносится коньяку), а также их преувеличенная мания к содовой, кларету и виски не очень подходят для всепоглощающего климата Индии; и что такой режим, едва выносимый под туманным небом Англии.  становится тем же самоубийством на экваторе и в тропиках.

Природа, гораздо более умная, чем англичане — как видно, ребята не вполне убеждены в этом — дала каждому климату продукты, необходимые для питания людей, в нём живущих: фрукты, овощи, зерно, а также чистую воду для питья и мало  мяса (или совсем без него) на экваторе и в тропиках; мяса же и вина щедро — только в холодном климате. Но пойдите-ка и убедите англичанина, что он убивает себя, объедаясь говядиной и [упиваясь] бренди при сорокаградусной жаре; этот человек ответит на вашу попытку той холодной, тщеславной, надменной улыбкой, которую носят все добрые англичане на континенте, как все они носят одни и те же перчатки, одну и ту же куртку, одну и ту же сумку, одну и ту же подзорную трубу — все, от члена парламента до торговца ножами из Бирмингема…>

Мы простояли лагерем у Канпура два дня, но так как не оказалось ничего особенно любопытного для осмотра, то я подал сигнал к отправлению в Агру, до которой было около десяти дней пути. На другой день <после отбытия> мы достигли левого берега Джумны [(Ямуны)], самого большого притока Ганга. Вечером мы расположились на небольшой площадке, окружённой кустарником; я уже давно заметил на песке следы тигра, и мне хотелось поместить мой маленький караван так, чтобы ему не грозили какие-нибудь неприятные сюрпризы, <которые могли быть скрыты в кустах и густых зарослях кактусов и гуаявы>. И я хорошо сделал, так как рёв диких зверей стал беспокоить моих быков.

<Я спал, как говорят в просторечии, вполглаза, лежа в моей фуре, положив руку на оружие; небольшой костёр рядом, поддерживаемый Тчи-Нага, отбрасывал мерцающие отблески на предметы вокруг, что придавало им фантастический вид.

Утренняя свежесть начала охватывать мои члены,> веки мои отяжелели, и по всем признакам ночь обещала пройти спокойно… как вдруг раздался выстрел метрах в пятидесяти от меня. По короткому серебристому звуку я узнал карабин Амуду.

В одно мгновенье я вскочил и выпрыгнул из фуры.

— Берегись, господин! — крикнул мне Амуду. — Берегись, это тигр, и он лишь ранен!

Тчи-Нага бежал за мной с большим факелом в руках.

Эта предосторожность моего верного бохи спасла, быть может, мне жизнь.

В трёх метрах от меня, я заметил тёмную массу, которая, видимо, с трудом приближалась ко мне, я вскинул ружье к плечу и выстрелил, масса эта покачнулась и осталась неподвижной. Мы могли теперь безбоязненно приблизиться к ней.

Перед нами лежал громадный королевский тигр, но в таком виде, что сразу стало видно, что нам не придётся воспользоваться его шкурой, Амуду выстрелил ему в спину и разрывная пуля изуродовала её, моя же попала тигру прямо в грудь и сделала его неузнаваемым.

Эти разрывные пули ужасны; как защита, они прекрасны, так как животное погибает почти сразу, но зато на трофей в виде его шкуры надежда плоха.

Я побранил Амуду за то, что он неосторожно удалился от лагеря и пошёл бродить ночью между кустарником. Бедный малый клялся, что это в последний раз, но я не очень-то поверил его клятвам, так как слышал их уже сотни раз; как только мой чернокожий попадал в лес или в джунгли, то его дикие инстинкты бывшего охотника нубийских пустынь брали верх, и искушение было так велико, что никто не мог удержать его — первое рыкание в лесу заставляло его забывать всё на свете и бежать навстречу опасности.