Луи Жаколио – Факиры-очарователи (страница 21)

Я знавал молодого [французского] офицера сипаев, который умер от любви к одной из этих неуловимых сильфид, явившейся к нему в один прекрасный вечер, в жемчугах и алмазах. Это была женщина редкой красоты, которую даёт лишь страна южного солнца.

— Я видела тебя сегодня утром в твоей одежде, расшитой золотом, с саблей в руках, и ты был очень красив!.. Я почувствовала, как забилось моё сердце, я полюбила тебя тотчас же, как любишь красивый цветок. И вот я здесь.

— Какая мечта! Какой дивный сон!

И без ложного стыда молодая женщина сбросила к своим крошечным ножкам ту массу кисеи, которая делала её похожей на облако.

На щиколотках ног и на руках обвивались золотые браслеты, унизанные огромными бриллиантами, рубиновые серьги в ушах стоили целое состояние, а в волоса были вплетены такие жемчуга, которые вылавливаются на Цейлоне раз в десять лет… На шее у неё висело золотое тали, знак замужества. Она подарила молодому офицеру два дня, и не только он больше не видал её, но даже и не мог узнать, кто она и как её зовут.

Уходя, она оставила ему на память кольцо [с самоцветом]; потом оказалось, что его оценили в шестьдесят тысяч франков.

О, как он её разыскивал, он безумно хотел её видеть, любовь сжигала ему сердце, и мысль найти её стала его мечтой. Кроме того, как француз и как офицер, он был возмущён при мысли о [том] пышном подарке, который он принял, полагая, что это простая стекляшка, и который он хотел во что бы то ни стало вернуть [ей}, когда узнал, что это был ценный алмаз.

Как-то было мелькнула надежда.

На улице возле него прошла женщина под вуалью, какую носят мусульманки, и шепнула ему.

— Пусть франки удалит сегодня вечером своих слуг и не покидает дома.

Так же возвестила и раньше о себе прекрасная незнакомка.

В одиннадцать часов послышались лёгкие шаги, офицер бросается навстречу… Но каково было его разочарование при виде лишь служанки своей возлюбленной.

— Ама (госпожа) знает о твоих поисках, бесполезно искать, ты не увидишь её никогда, — сказала ему айя (служанка). — Если только муж её узнает, что она была у тебя, то её живою замуруют в одной из ниш его дворца, и я пришла просить тебя прекратить преследование.

— Я даю слово, — проговорил с усилием офицер, — но скажи своей госпоже, что я умираю от любви к ней.

— Надо жить, ама тоже тебя любит, но она больше не может увидеть тебя.

— Передай ей это кольцо, которое она здесь оставила…

— Она не оставила, а подарила его тебе.

— Когда я его взял, я не знал, что оно такое дорогое.

— Ама просила передать тебе, что она желает, чтобы ты носил его, чтобы иметь что-нибудь на память от неё, потому что у неё от тебя есть нечто более дорогое.

— От меня?.. Я тебя не понимаю.

— Ама неделю тому назад стала матерью, у неё родился сын.

— Что говоришь ты?

— Я пришла, чтобы сообщить тебе эту новость… и сын этот твой… так как раджа был в то время у вице-короля Индии в Калькутте.

Сын… раджа… значит это была индусская принцесса, которую каприз бросил ему в объятия… и он стал отцом!

— Боже! Как бы я хотел взглянуть на это дитя! — прошептал молодой человек, подавленный этими открытиями.

Но айя исчезла, не дав ответа на эту мольбу…

Больше офицер ничего не узнал.

Два года спустя он скончался — от болезни печени, как говорили доктора, от любви и горя, как утверждали его близкие друзья.

Как его ни уговаривали взять отпуск и уехать лечиться во Францию, он отказывался, желая умереть в Индии, где родились и умерли его любовь и надежды; до самой смерти он всё ждал невозможного чуда. «Знать, что где-то есть собственное дитя, обожать его мать и не иметь возможности прижать их к своей груди, вот что меня убивает» — говорил он за несколько дней до своей кончины.

Утром, в день погребения, когда мы собрались, чтобы проводить его до последнего жилища, гроб его был выставлен, по обычаю, перед домом, где он жил. Вдруг появился какой-то индус и возложил на гроб громадный венок из жасмина, голубых лотосов и лилий, и сейчас же смешался с толпой.

На это не обратили внимания, потому что катафалк и без того утопал в цветах, но я понял, что это был последний отзвук любви, начавшейся два года тому назад в тёмную, благоуханную ночь на берегу священного Ганга.

Часть третья

[ОЧАРОВАНИЕ ИНДИИ]

[Отъезд из Бенареса] — Канпур — Агра — Развалины [и монументы] — ["персидские сады"] Чахар-багх — мечетъ Джама-Масджид — [форт Агры и «Жемчужная» мечеть] — Тадж-Махал  — [окрестности Агры] — [Охота на тигра] — Возвращение в Чандернагор

<На следующий день [после посещения гарема Пейхвы], к великой радости Амуду, который нашёл пребывание в Бенаресе несколько однообразным, так как не мог позволить себе обычных чудачеств, имея соглядатаем английскую полицию, я покинул Бенарес и отправился в Канпур, Агру, Дели и Лахор, а оттуда, через горы Виндхья, Бонделькунд и Кандейч. аж до Аурангабада [с пещерными храмами Карли] и Эллоры, знаменитые раскопки которых я предполагал посетить. Мне хотелось попытаться разгадать таинственные и безмолвные надписи, которые последователи Брамы выгравировали на стенах этих храмов, устроенных в гранитных горах за столетия до того, как пастухи Верхнего Египта создали нечто подобное в Фивах и Мемфисе.

Должен признаться, я был очень доволен тем, что оставляю своё пребывание в городе, чтобы снова начать, по своей старой привычке, краткие дни путешествия с винтовкой в руке по неизвестным странам, пересекая, в зависимости от местности, иногда обширные джунгли — неприступные убежища диких зверей, иногда бескрайние леса, где одни только следы караванов оставляли какую-то одинокую тропу, ведшую нас.

Перед тем, как покинуть Бенарес, я отправил обратно в Чандернагор свою лодку и гребцов, которых держал до последнего дня, так как часто случалось мне по вечерам, когда Ганг при свете луны окружал Бенарес серебряным поясом, садиться в лодку и, отдыхая, покачиваться в течение долгих часов на волнах под ритмичный шум вёсел и монотонное пение бенгальских моряков. Щедро вознаградив их, я вручил каждому небольшой памятный подарок в виде полного одеяния из шёлка и золотой бенаресской ткани, и все они пообещали надеть его на следующую пуджу (пир) в мою честь. Эти добрые люди ушли от меня со слезами на глазах, с множеством салямов ([приветствий]) и пожеланий счастливого пути, и ни одна песня не возвестила их отплытия, когда лодка, покинув гаты Бенареса, начала спускаться по священной реке.>

Покинув Бенарес, мы поехали до Аллахабада берегом реки, а потом на пароме переехали на правый берег Ганга.

Я взял с собою экипаж, в котором путешествовал и раньше: это была очень длинная фура с покрышкой из циновок. В ней помещался мой матрац и вся наша провизия.

Фуру тащили два чёрных быка, два красавца, сильных и выносливых, но кротких, как овечки.

Со мною было трое слуг: мой нубиец, Амуду, слуга-метор Тчи-Нага, прибывший со мною из Пондишери, и виндикара или погонщик быков по имени Чокра-Дази-Пал, которого я нанял в Бенаресе.

Я звал его лишь последним именем, к тому же оно звучало гордо — Пал, т.е. господин, повелитель. А всё его имя означало: маленький паж, танцующий перед господином.

Надо прогуляться на Дальний Восток, чтобы услышать такие цветистые имена. Но так как я находил мало удовольствия в прибавлении к своим приказаниям фразы «маленький паж, танцующий перед господином», то я просто говорил: «Пал, запряги быков!» и т.п.

В первые три дня пути мне было трудновато примирять моих слуг.

«Маленький паж» не хотел слушаться ни Амуду — из-за того, что тот был негр и что на голове у него вместо волос была курчавая шерсть, ни Тчи-Нагу, под предлогом того, что каста погонщиков быков была, по его мнению, выше касты бохи, т.е. скороходов, из которой был мой слуга-метор.

Я привык пускаться в путь с восходом солнца; в день, назначенный для отъезда, я встаю и вижу, что ничего не готово. Амуду заявляет, что Пал не желает исполнять его приказания.

Немедленно приказываю погонщику приготовить быков и слушаться распоряжений Амуду и Тчи-Нага, как моих собственных.

В пышных фразах, присущих сынам востока, он ответил мне, что я его господин, что я для него являюсь на земле глазом самого Брамы и что он понял мои приказания.

Но завтра утром — повторение вчерашнего, мой нубиец пришёл в отчаяние от нежелания погонщика приняться за свои обязанности.

Тогда я решил принять более крутые меры.

— Слушай, Пал, — сказал я ему, — если завтра утром быки не будут во время запряжены, то глаз Брамы велит отсчитать тебе десять палочных ударов, чтобы показать, что смеяться над собой я не позволю.

Телесные наказания внушают мне отвращение, но я должен сказать тем, кто вздумает меня осудить, что на крайнем востоке от слуг ничего не добьёшься, если время от времени не прибегать к строгим мерам наказания.

Я помню, в Пондишери у меня долго жил повар, по имени Мутузами, который был самым лучшим и самым преданным слугою, но это не мешало ему получать свою порцию наказания приблизительно раз в месяц; это случалось с ним каждый раз, как им овладевало желание выкинуть какую-нибудь штуку или растратить на свои удовольствия ту сумму, которая отпускалась ему на провизию. Обыкновенно он сам являлся ко мне и говорил:

— Господин, — мне кажется, что злые духи хотят опять овладеть мною!