Луи Жаколио – Факиры-очарователи (страница 24)

Сюда ведут четыре <большие> мраморные двери, и всё сделано из белого мрамора, <даже точёные решётчатые окна,> за исключением великолепной мозаики из чёрного мрамора над входами; мозаика представляет собою стихи из корана. Эти надписи идут вроде бордюров и нельзя себе представить, как они оригинальны и эффектны.

На четырёх углах площадки находится по великолепному минарету в сто пятьдесят футов вышины каждый.

Несмотря на величественный вид, все эти колонны так легки и грациозны, что представить их себе, не видев их, невозможно. Такая масса белого, полированного, резного и точёного мрамора является одним из самых чудесных зрелищ в мире.

Некогда двери этого великолепного здания были из массивного чеканного серебра, а полумесяц, сверкавший на шпиле в тридцать футов вышины — из чистого золота, как и самый шпиль. Но англичане давно уже заменили эти драгоценные металлы простой подделкой.

Справа и слева Тадж-Махала были выстроены две мечети из красного гранита с инкрустациями из белого мрамора и с мраморными же куполами, обе чарующей красоты.

Внутренность Тадж-Махала превышает ожидания, <внушаемые его внешним великолепием>. Среди одной из зал<В центре круглого зала> стоят саркофаги Шах-Джахана и его верной подруги, тела которых заключены в гробницы из сандалового дерева художественной работы.

Саркофаги, как и стены зала, покрыты мозаичными цветами и надписями удивительно тонкой, артистической работы из <различных сортов> корнолина<сердолика>, агата, ляпис-лазури, яшмы и других полудрагоценных камней. Цветы натуральной величины и так хорошо сделаны, что можно подумать, что их только что сорвали и положили на белый атлас. Цветы удивительно натуральны, и в каждом лепестке гвоздики собрано до тридцати пяти оттенков красного карнолина<сердолика>.

План этого великолепного здания приписывают самому строителю<императору>, причём предание говорит, что для выполнения его он созвал самых искусных мастеров <со всех концов света>.

За мечетью<На берегу реки перед Тадж-Махалом> расположен дивный сад, наполненный чудными персиковыми деревьями, а между ними тянутся виноградные лозы и миллионы восхитительных бенгальских роз. Через весь сад к зданию ведёт широкая аллея из кипарисов. Трудно передать ту красоту и величие, которыми поражает мечеть<Тадж-Махал>, если смотреть на него с дальнего конца этой аллеи, эти фонтаны, купола, минареты, колонны, террасы из чудного белого полированного мрамора выступают на фоне пышной зелени и дают такую изумительную картину чистой красоты, что человеческий язык бессилен выразить её.

Я принялся бродить по этому прекрасному саду, вечно покрытому цветами и фруктами, и при виде этого волшебного памятника не мог удержаться от печального сравнения. Во времена своего владычества моголы покрыли всю Индию дивными, несравненными памятниками и употребляли богатства страны на её украшение и процветание, а англичане думают лишь о том, как бы самим откормиться за счёт Индии.

Почти пятнадцать лет ушло на постройку Тадж-Махала, стоила она около<более> двадцати пяти миллионов [рупий]: громадная сумма для того времени, <которая теперь была бы по крайней мере в пять раз больше>.

Мрамор добывали в Кандагаре, за шестьсот миль отсюда. Гранит для садовой стены и для окружающих зданий привозили с гор Мейвара.

Говорят, что у Шах-Джахана было намерение поставить точно такой же монумент и по другую сторону реки, для своей могилы. Он хотел соединить оба здания каменным мостом через реку, но не успел того сделать. Пленником своего сына Аурензеба, который свергнул его с трона, он окончил свои дни в Агре, откуда до последней минуты жизни мог видеть мавзолей, в котором покоилась его дорогая Hyp<?Мумтаз>.

Я должен отдать справедливость англичанам за то, что они взяли Тадж-Махал под своё специальное покровительство и не жалеют ни денег, ни забот на поддержку этой мечети в хорошем состоянии; сад содержится прекрасно и постоянно открыт как для европейцев, так и для туземцев, которые пожелали бы его осмотреть или прогуляться.

Третий день моего пребывания в Агре был воскресный, все фонтаны были пущены, сад наполнен весёлыми и блестящими группами разнообразных посетителей; одни в кафтанах из бархата или вышитого золотом брокара, другие в кисее, расшитой серебряными блестками, с тюрбанами из кашемира.

Я не мог покинуть Агру, не посетив Сикри, которую справедливо зовут индийским Версалем — столицей империи Великих Моголов.

Это место находится в двадцати пяти милях от Агры, оно было очень любимо Акбаром и его потомками. Хотя сейчас там нет ничего, кроме хижин и развалин, где ютятся бедные поселяне, но то, что остаётся от былого здания, ещё чрезвычайно красиво и изящно и, пожалуй, превосходит всё, что встречается в других провинциях Индии.

Мечеть, которая составляла часть дворца Акбара, очень красива. <Она образует четвёртую сторону дворца, который имеет квадратную форму; остальные три украшены колоннадами и великолепными портиками.>

Против входа [находятся] два мавзолея, удивительно изящных<выполненные с тщательностью и отделкой, отличающей все произведения этого периода>; в них покоятся многие из семьи Акбара, а также и Солиман, его любимый министр.

<Весь дворец лежит в руинах, но то, что от него осталось и что можно сохранить, по-прежнему очень красиво. Особенно я обратил внимание на павильон, который, как говорят, был построен Акбаром, чтобы сделать его местом своих занятий. Три мраморных окна, прорезанных и выточенных с редким художественным вкусом, остались почти нетронутыми.

Но стены прошлого были разрушены по приказу Аурензеба, который проявил большую преданность и скрупулёзное рвение в соблюдении обрядов Корана. Интерьер этого павильона —  как можно судить по тому, что от него осталось — был украшен прекрасными резными фигурками с изображением деревьев, гроздей винограда, птиц и других животных, выполненных с необыкновенным талантом; император приказал уничтожить их, так как суровые принципы исламизма не позволяли делать такие изображения.>

Город положительно весь в развалинах, и лишь обломки колонн, разбитые капители и груды осколков мрамора, заросших зеленью, свидетельствуют о былом блеске.

Агра и её окрестности может справедливо назваться страною дворцов, потому что я не знаю нигде в мире столько развалин и роскошных монументов, как здесь. <Но было невозможно посетить все эти знаменитые места, не продлив своё пребывание в Агре далеко за пределы отведённого мной для этого времени. Пришлось ограничить количество пунктов, так как превысив отведённое время, я не смог бы следовать по маршруту, который проложил для себя — после посещения Дели и Лахора я намеревался возвращаться через Бонделькунд и Кандейч и добраться до железной  дороги из Борампура в Калькутту, которая через три или четыре дня доставила бы меня в Чандернагор. Однако путешественник, как и все другие люди, подвержен той вечной случайности, с которой всегда приходится считаться; по крайней мере, на этот раз мне не суждено было продвинуться далее Агры.>

Вечером, вернувшись из а, я дал распоряжение Амуду относительно отъезда на другой день утром и, качаясь в своём гамаке, повешенном между двумя тамариндовыми деревьями, мирно отдыхал. И вдруг я увидел перед собою знаменитого Бану, доверенного слугу моего сослуживца и друга господина де М., начальника суда в Чандернагоре. Не успел я опомниться от понятного изумления, как моя рука очутилась в руке самого господина де М., который, улыбаясь, говорил мне:

— Я бы нашёл вас даже в джунглях!

— Что случилось? — спросил я, обеспокоенный, отвечая на его дружеское приветствие.

— Ничего дурного, семья ваша чувствует себя хорошо!

— Ну, слава Богу! Какую тяжесть вы сняли с моей души!

— Я явился, чтобы прервать ваше путешествие. Судья, который исполнял за время вашего отпуска ваши обязанности, захворал этой ужасной бенгальской лихорадкой, и ему пришлось экстренно уехать, так что теперь суд без председателя. Генеральный прокурор в Пондишери телеграммой просил меня вызвать вас в Чандернагор для присутствия на сессии с присяжными, а сессия открывается через неделю. Так вот, вместо того, чтобы телеграммами разыскивать вас <от Бенареса до Лахора>, я предпочёл сесть в поезд и через тридцать шесть часов был в Бенаресе, а там мне уже было легко напасть на ваш след. <После шестичасового отдыха я сел на поезд до Агры и решил следовать за вами таким образом в Дели и Лахор. Не прошло и двадцати минут с момента моего приезда сюда, и первый же туземец, к которому я обратился с вопросом о вас, ответил мне: «Есть белати (иностранец), который разбил лагерь с тремя слугами и повозкой, запряжённой волами, в Чахар-багхе…» Мне не составило труда понять, что это были вы.>

— Если так, — отвечал я, — то я готов следовать за вами хоть сейчас. Мне надо лишь отпустить моего виндикару и развязаться с фурой и быками.

— Можно и не спешить, — отвечал мне господин де М. — Разыскивая вас, я имел в виду поохотиться три-четыре денька в джунглях Мейвара. Говорят, эта местность кишит тиграми, буйволами и дикими кабанами, и мне очень хотелось бы при вашем участии посетить те места!

— Хорошо, — ответил я моему другу, — так как железная дорога доставит нас в три дня в Чандернагор, то у нас имеется достаточно времени, чтобы исполнить ваше желание!