Луи Жаколио – Факиры-очарователи (страница 19)

— Не разрешите ли вы задать вам один нескромный вопрос?

— Спрашивайте всё, что хотите!

— Скажите, вас привела сюда любовь?

— О, нет… да и раджа взял меня сюда не из-за любви, а из хвастовства восточного человека иметь в гареме англичанку, это для него всё!

— На что вы надеетесь?

— Я вам скажу. Я могу или уйти из гарема раджи, когда только захочу, или же остаться здесь до конца дней моих.

— Конечно, вы выберете первое?

— Да. Рам-Кондор не посмеет задержать меня против моей воли. Но я здесь вовсе не для того, чтобы зачахнуть в гинекее индусского властителя. В течение четырёх лет, которые я провела в этом гареме, каждый год я перевожу в английский банк лак [(10 000)] рупий — двести пятьдесят тысяч франков. Я подожду ещё четыре года; мне всего лишь двадцать два года, в двадцать шесть я покину Индию и у меня будет состояние в два миллиона, а тогда я смогу жить, где угодно.

— Вы практичная женщина.

— Я просто женщина, не скрывающая своих намерений под лицемерною маскою… Я пришла сюда добровольно <и не говорила, что это мой первый возлюбленный; мой первый возлюбленный был чистильщиком сапог на углу Лестер-сквер, и я оставила его, как все женщины оставляют своего первого любовника будучи в ярости, что их жертва девственности не дала им тех невыразимых наслаждений, о которых они мечтали в теплой бессоннице весенней ночи. За редким исключением, женщина в обиде на того, кто является причиной её первого падения и кому почти никогда не удавалось заставить искру воспламениться… второй — тот, кого мы любим.

— Вы выдающийся физиолог.

— Продолжаю быть откровенной, вот и всё… Капитан, который доставил меня из Ливерпуля в Калькутту, был тем самым вторым, единственным, кого помнит женское сердце.

— Он вам нравился?

— Безумно.

— Почему же вы ушли от него?

— Потому что он мог только предложить мне жизнь в лишениях в каком-нибудь порту на английском побережье и ребёнка при каждом возвращении из Индии; с таким же успехом можно было бы выйти замуж за священника.

— Вы сильная женщина.

— Мы, англичанки, никогда не теряем головы… Я выбрала в жизни тот путь, который должен был быстрее всего привести меня к независимости.> Через несколько лет я буду богата и смогу вести независимую жизнь…

— А если бы вы не встретили раджи?

— Я бы ждала случая<… женщина, которая держит себя в руках, всегда находит желаемое.

Я не хотел опускать ни единого слова из этой части нашего разговора, основные черты которого превосходно характеризуют англичанку, чья голова всегда умеет господствовать над сердцем и чувствами. То есть, если воспользоваться старым англосаксонским выражением, — любовь, которая не приносит дивидендов, рассматривается как плохая сделка, от которою надо быстро отказаться>.

Товарки мисс Китти продолжали смотреть на нас с удивлением, смешанным с испугом. Я не мог добиться ни от них, ни от их ребятишек ни одного слова. В конце концов, чтобы прекратить их мученье, я попросил Рам-Кондора отпустить женщин во внутренние комнаты.

Я остался с раджей и англичанкой — его фавориткой. Мисс Китти угощала нас очень вкусным напитком — смесь замороженного чая с шампанским.

По моей просьбе англичанка заговорила о своих подругах. По её словам, эти юные индуски обладают очень кротким характером, немного капризны, но без упрямства.

Привычные к тому, что господин их делит между ними всеми свою любовь, они не ревнивы, но горе ему, если он вздумает подарить одной из них лишний кусочек ленты, тогда начинается война, и успокоить их можно лишь одинаковыми для всех подарками.

Эти бедняжки были такими невеждами, что трудно себе представить. Согласно обычая, всякая женщина, переступившая порог своего гарема, теряет право вернуться в него. Жизнь видят они лишь с крыши своих домов, да и то после заката солнца, так что они не имеют представления о самых простых вещах. Так, например, они никогда не видели воды, кроме своих фонтанов и бассейнов, <которые освежают их апартаменты>. Они не знают, как растёт рис, как выращивают и ткут шёлк или бумагу<хлопок>, они не видели, как растёт большая часть тех плодов, которые они едят, и так далее; и жизнь их проходит с утра и до вечера в том, что они причёсываются, купаются, ухаживают за своим телом, едят сласти, немножко ссорятся и отдыхают. <Мне не раз удавалось убедиться в том, что женские пороки, оскверняющие турецкие гаремы, не существуют в индийских. Кроме того, редко бывает, чтобы раджа имел более четырёх или пяти жён; в этом случае все они находятся в почти одинаковом положении, и их юность проходит исключительно в заботе о материнстве, которое, занимая их сердца, не оставляет им времени на извращённые чувства.> Все другие женщины гинекеев лишь прислужницы [(содержанки)] и вольны покинуть дворец и выйти замуж.

Я ушёл от мисс Китти довольно поздно, поблагодарив её за любезный приём и за откровенность. Правду сказать, я совсем не того ожидал от индусских гаремов и был немного разочарован.

Что общего между этой холодной и практичной дочерью Альбиона и теми очаровательными обитательницами пагод, восхитительными баядерками?

При всех индийских храмах есть молодые и прелестные баядерки.

В пагодах есть специально для них приспособленные помещения. Назначение баядерок — петь и плясать перед статуями богов. Кроме того, они являются жрицами любви и, надо сказать, что этот культ у них доведён до совершенства. Любви баядерки не купить ни за золото, ни за серебро. Она вольна в своём сердце и дарит его лишь тому, кто сумеет ей понравиться.

 <Она также не отдаст себя за деньги белати (чужеземцу, варвару), если последний не смог сделать себя желанным — одним словом, не смог заставить её чувства говорить, и первое условие для европейца, состоит в том, чтобы баядерка считала его принадлежащим к высшей касте в его стране.

Любопытно видеть, какой кокетливой уловкой она умеет дать понять, что её сердце тронуто, и каким набором предосторожностей она окружает себя, чтобы посетить счастливого смертного, который стал объектом её мимолетного каприза.>

В сущности, все — религия, нравы, обычаи — такую любовь считают страшным грехом и за неё грозит суровое наказание вплоть до изгнания из ордена баядерок и из пагоды.

 Но любовь в Индии занимает первенствующее место, и там на многое закрывают глаза. Если же юная баядерка примет меры, чтобы не слишком бросалась в глаза её любовь к чужеземцу, то ей простят, так как индусская поговорка гласит, как и европейская: «Не пойман — не вор».

Однажды я, в сопровождении одного из своих друзей, только что приехавшего из Европы, посетил старую пагоду в Вилленуре, в трёх лье от Пондишери. Мой товарищ был очень красив и поражал той красотой, которая невольно говорит о чистоте расы и соединяет в себе силу и изящество.

Когда мы проходили двором пагоды у священного пруда, брамины, ожидавшие получить хорошую подачку, выслали к нам всех баядерок пагоды, чтобы выпросить у нас пожертвование в пользу богов. Баядерки появились в своих костюмах из разноцветного шёлка, затканного золотом и серебром, с цветами в волосах, с массой великолепных браслетов на руках и ногах. Мой товарищ смотрел на них очарованными глазами и, кажется, воображал, что перед ним явились небесные гурии рая.

Самой младшей из них не было и тринадцати лет, а старшей вряд ли сравнялось восемнадцать. <Все степени красоты, от цветка до едва созревшего плода, были представлены в этом грациозном отряде неразумных дев, устремлявших на нас взгляды больших влажных и многообещающих глаз, являющихся, по-видимому, отличительной чертой женщин Индостана.>

Среди этих очаровательных созданий, проходивших с улыбкой мимо нас, я не заметил ни одной, которая не оставила бы своего благосклонного взгляда на моём молодом друге. Одна из них едва заметно наклонила свою голову, пройдя возле него, на что он не обратил внимания, да, кажется, кроме меня этого никто и не заметил.

Я понял, что это не невольное движение головы и что в этой стране, где каждый жест, каждый взгляд подвергается строгому суждению, этот кивок должен иметь свои последствия.

Баядерка, привлёкшая моё внимание, была красивой девушкой с продолговатым, как у итальянской мадонны, профилем, с прелестной фигурой, затянутой в шёлк вишнёвого цвета, вышитый золотистыми блестками; пышные волосы её едва сдерживались священной повязкой, а громадные чёрные глаза казались бархатными под густыми длинными ресницами; пунцовые губы безукоризненного рисунка и прелестные белые зубки довершали её красоту, и так как о ножках и ручках не говорят в Индии, поскольку все индусские женщины славятся <соперничают> друг с другом в их изяществе и утончённости, то девушка являла собою образец совершенной восточной красоты. Этой молодой баядерке могло быть, самое большее, от шестнадцати до семнадцати лет, и красота её достигла полного и пышного расцвета.

Должно быть, она заметила мой пристальный взгляд, потому что, протанцевав по приказанию главного брамина со своими подругами в благодарность за наше пожертвование, <которое мы только что подали в пагоде,>  она ни разу не обернулась в нашу сторону и ушла на галерею, ведущую в помещение баядерок, <с видом полного безразличия, не выказывая более тех чувств, которые вызвал в её воображении мой юный друг. Однако такое поведение, по моему мнению, говорило о противоположном — желании лучше скрыть свои чувства>.