Луи Жаколио – Факиры-очарователи (страница 18)
Через пять дней после этого случая мистер Спенсер написал: «Многие офицеры в ярости… и говорят, что мы проливаем невинную кровь… и всё это было грубой ошибкой».
Это печальное событие в Бенаресе и слухи о резне в Пенджабе довершили дело — восстали все полки, которые до сих пор оставались верными. На сцену вышел Нана-Сагиб [(один из лидеров вооружённого восстания 1857 года в Индии)], и начались расправы. В то время можно было видеть, как
В небольших рамках этих очерков нельзя проследить все перипетии борьбы, закончившейся для индусов поражением.
Я лишь хотел установить и доказать следующее:
во-первых, что виною восстания сипаев были сами англичане, их постоянные придирки, их нелепые проповеди, их религиозная нетерпимость и гнусное присвоение княжества Ауда;
во-вторых, что ни один из полков сипаев не убивал ни своих офицеров, ни их семей и никого из резидентов, что, наоборот, с самого начала, англичане всюду, где сила была на их стороне, предавались убийствам и массовым казням, которых не требовали ни война, ни их собственная безопасность, что они убивали [просто] для того, чтобы убить, как дикое животное, которое при виде крови приходит в ярость;
<в-третьих, что в Пенджабе, где почти все сипаи браманической религии не поддержали беспорядки в Дели, поскольку восстание там возглавили мусульмане, их вечные враги, английские пулеметчики [всё равно] перебили все полки сипаев, предусмотрительно разоружив их;
в-четвёртых, что все честные офицеры английской армии решительно не одобряли эти трусливые убийства, которые немедленно привели к [ответным] расправам, руководимым Нана-Сагибом.>
Приведём ещё один факт в честь этих бедных сипаев, на которых излилась вся ненависть англичан, причём не разбиралось, кто прав и кто виноват, принималось во внимание лишь одно: это полки той армии, которая подала сигнал к восстанию и которую надо терроризировать.
После взятия Канпура, и чтобы отомстить за тысячи пенджабских жертв, Нана-Сагиб отдал распоряжение расстреливать всех англичан, которых можно было захватить. Но 1-й пехотный туземный полк отказался исполнять этот приказ, говоря: «Мы не убьём генерала Уэллера, который прославил наше имя и сын которого был нашим квартирмейстером, мы не хотим убивать и других англичан, посадите их лучше в тюрьму» (М. де Варрен).
Нана-Сагиб был принуждён передать исполнение своего приказа мусульманам. Всюду, даже на поле битвы, даже в пылу боя, даже после тридцати тысяч пенджабских трупов, сипаи отказывались посягать на своих бывших офицеров.
А знаете ли вы, чем отплатила Англия за великодушие 1-го полка?
Все люди этого полка были убиты до последнего, начальники были привязаны к пушечным жерлам или четвертованы, а простых сипаев вместе с их жёнами и детьми расстреляли картечью. По утрам, на восходе солнца, под стенами Канпура их собирали по шестьсот человек раза четыре в неделю; на несчастных направляли жерла пушек, и артиллеристы с запалами в руках ожидали сигнала. Капитан Максвелл ясным и твёрдым голосом отдавал команду, проходила жуткая секунда, прерываемая лишь плачем детей на груди их матерей… И вот митральеза начинает своё ужасное дело: стреляют три, четыре, пять раз, пока все эти отцы, матери и грудные младенцы не превратятся в кровавую груду мёртвых тел…
Европейская наука, дисциплина, усовершенствованное оружие и сплочённость командиров сломили индусов и потушили восстание.
20-го сентября 1857 года Дели, столица восставших, была взята англичанами.
Теперь остаётся [только] сказать, как вели себя после победы победители.
Опять прибегаю к М. де Варрену.
«Наказания ужасны. В каждом городке, на каждом военном посту всё одно и то же зрелище, казни без разбора, без остановки, без пощады. Не успеет охладеть одна партия трупов, как их снимают, чтобы заменить другими. Это какая-то вторая Варфоломеевская ночь. В Аллахабаде, Бенаресе, Динапуре виселицы ставились вдоль дорог, и эти ужасные трофеи тянулись на целые километры… И если какая-нибудь менее ожесточённая душа сжаливалась над несчастными, если священник, судья, губернатор хотели спасти хотя бы, по крайней мере, невинных, то против этой доброй души поднимался страшный крик. Один генерал перенёс серьёзные опасности и потерял всю свою популярность из-за того, что хотел спасти несколько бедных сипаев, которые не только не восстали, но остались верными Англии. Лорд Каннинг за желание охранить честь своей страны, компрометируемой этой ужасной резнёй, беспримерной в истории народов, и за желание сохранить жизнь нескольким несчастным, был проклят своими [же соотечественниками], газеты его бранили, а высшие лица и министры лишили его своего доверия… Весь свет может воскликнуть с нами: "Позор Англии!"»
Красные мундиры уничтожили всех жителей Дели, даже тех, которые и не думали о каком-либо восстании. Это была какая-то чудовищная бойня, [в которой погибло] более пятисот тысяч жителей. Не уцелел ни один дом, не пощадили ни одного старика, женщины или ребёнка… Разгорячённые раскалённым солнцем и опьяневшие от крови солдаты вырывали ещё не родившихся младенцев из утроб матерей и бросали несчастных тут же, не потрудившись даже прикончить бедных мучениц…
И теперь, когда милые лондонские журналы и газеты оскорбляют меня по два пенса за строчку, они всё же не помешают мне сорвать с них лицемерную маску великодушия, бескорыстия и гуманности, которыми англичане прикрывают свои хищения и свои злодейства…
<Они не помешают мне, видевшему следы крови, слышавшему крики жертв и стоящему на развалинах, сказать Англии словами её же поэта, лорда Байрона:
(Как же повсюду презренно великое имя Твоё!)>
Верный своему обещанию, Рам-Кондор вечером пришёл за мной, чтобы провести в ту часть дворца, которая отведена женщинам.
— Как было условлено, — сказал он мне, — я предупредил, что приведу с собою великого доктора твоей страны, врачующего исключительно детей!
Я не ожидал сюрприза, который был мне приготовлен.
Меня ввели в большой покой, убранный коврами и циновками и уставленный мягкими и пушистыми диванами.
Стены, белые с зелёным и золотым, с мраморными кружевными бордюрами, были удивительно красивы и богаты. Нечего и говорить, с каким чувством живейшего любопытства я вступил в это святилище. Около двадцати молодых женщин сидели на диванах, и почти возле каждой [из них]
Не успел я сделать и двух шагов в таком пышном гареме, восхищённый красотою этих юных созданий, из которых старшей вряд ли было восемнадцать лет, как вдруг услышал привет на чистейшем лондонском наречии:
—
Я ответил тем же и с удивлением посмотрел на свою собеседницу, спрашивая себя, каким образом индуска могла научиться говорить с таким правильным акцентом. Моё удивление длилось недолго.
Предо мною стояла английская мисс, которую жизнь забросила в гарем раджи.
Отправленная в Калькутту Евангелическим обществом для того, чтобы быть подругой жизни какого-нибудь
Она была красива той английской красотой, которая с молочною белизной кожи и золотистыми волосами соединяет скверные зубы, большие ноги и плоскую грудь, а с ними и немного наглый и немного мечтательный вид золотушных женщин туманного Альбиона.
Мне показалось, что Рам-Кондор не особенно гордился этим английским произведением.
Нередко можно встретить в богатых гаремах Индии англичанок, пользующихся большим почётом и получающих громадные суммы.
Мисс Китти, как она себя называла, откровенно рассказала мне, как она сюда попала, и что Рам-Кондор очень любезен, и что она вполне довольна своей судьбой, хотя должна, подобно другим женщинам, подчиняться обычаю не переступать порога гинекея до великого дня, когда их перенесут в жилище смерти.
Привожу стенографически наш разговор в присутствии других женщин, которые удивленно таращили на нас большие глаза, с недоумением прислушиваясь к незнакомому языку.
На моё английское приветствие она отвечала мне на моём родном языке.
— Давайте говорить по-французски, — сказала она, — вы будете свободнее меня спрашивать, и мне удобнее вам отвечать, так как Пейхва, кроме индусского, знает только английский язык!
— Разрешите ли вы мне предложить вам несколько вопросов?
— Пожалуйста! — ответила она.
— Правда ли, что вы счастливы во дворце раджи?
— Конечно!
— Но ваше прошлое, ваше воспитание, идеи, которые вам внушены в Европе, всё это должно было [бы] помешать [вам] найти здесь [своё] счастье?
— Вы ошибаетесь, и я вижу, что вы непрактичны!
— Объяснитесь.
— Нет ничего легче… Ваш французский автор, ваш бессмертный Жан-Жак [(Руссо)] сказал, что первая потребность человека — это быть счастливым! «Надо быть счастливым, дорогой Эмиль!» Эта фраза стала моим девизом с четырнадцати лет. Я была шестым ребёнком в семье бедного клерка, служившего писцом в Евангелическом обществе иностранных миссий, и в будущем мне предстояло, как и моим сестрам, выйти замуж за какого-нибудь бедняка, зарабатывающего двадцать пять шиллингов в неделю, и наполнить его дом детьми и бедностью. Когда я была в таких летах, что уже начала соображать, я каждый вечер давала себе клятву не вешать себе на шею это ярмо. И при первом же предложении выйти замуж я заявила, что выйду лишь за миссионера. Евангелическое общество посылает жён всем своим проповедникам, не имеющим возможности ездить в Англию. Я записалась, и меня прислали в Индию. Приехав в Калькутту, я отправила к чертям моего суженого, который явился за мною на судно, как за каким-нибудь тюком, в сопровождении другого капеллана, на обязанности которого было благословить тут же, на месте, наш союз, и сама решила найти своё счастье. Я была учительницей, компаньонкой, чтицей, и, наконец, я очутилась здесь!..