Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 7)

Я вспомнила звук, который услышала за стеной, прежде чем побежала к Мирону. Это не были книги. Книги падают глухо, с низкочастотным - бум -. А это был - клэнг -. Металл о ламинат.

Я медленно встала со стула. Мои ноги были ватными, как после трехкилометровой дистанции баттерфляем. Я подошла к стене, разделяющей наши квартиры. Прижала к ней ухо. Ничего. Только гул вентиляции и мой собственный пульс, который теперь казался мне слишком громким, нарушающим правила приличия.

Если Мирон - это автор Х, то вся моя работа последних месяцев превращается в фарс. Я редактирую человека, который живет за моей стеной. Я чищу дыхание мужчине, чьи пакеты с едой я вижу каждое утро. Я знаю его страхи, его бессонницу, его ненависть к отцовскому ля-мажору, но я не знаю, как он выглядит, когда не прячется за иронией и грубыми фразами.

Я вернулась к компьютеру и снова надела наушники. Перемотала запись на момент падения ключей. Прослушала еще раз. Потом еще. Я выкрутила громкость на максимум, игнорируя риск повредить перепонки. В самом конце, после звука ключей, было слышно тяжелое, изломанное дыхание. А потом - едва различимый звук, как будто кто-то провел ладонью по лицу, стирая усталость или слезы.

Мой внутренний критик, этот строгий профессор из консерватории, на мгновение замолчал. Он не мог найти фальши в этом звуке. Это была голая, неприкрытая правда, которую не вытянешь никакими эквалайзерами.

Я открыла окно. Ночной воздух ворвался в комнату, пахнущий пылью, бензином и приближающимся дождем. Москва никогда не спит, она всегда гудит на низкой частоте в 50 Герц, как огромный неисправный трансформатор. Я смотрела на пустую улицу и думала о том, что мы все - просто наборы частот. Мы сталкиваемся, вызываем резонанс или гасим друг друга, и вся эта суета называется жизнью.

Но Мирон... Если он действительно Х, то почему он так тщательно скрывается? Почему его тексты полны такой боли, а в жизни он ведет себя как заносчивый сноб, который не может даже забрать свою еду от двери? Это была диссоциация. Его голос в наушниках был океаном, глубоким и опасным, а его физическое присутствие - пустым сосудом, покрытым трещинами.

Я решила, что должна проверить. Это было безумие, нарушение всех этических норм моей профессии, но я уже переступила черту, когда сохранила тот файл. Я открыла поисковик и начала вводить фрагменты текста, которые редактировала сегодня. Ничего. Автор Х был герметичен. Издательство - Глагол - умело хранить секреты. Тексты не публиковались в сети до выхода аудиокниги.

Тогда я начала искать информацию о самом Мироне. Мирон Алексеевич Волков. В нашем домовом чате он значился просто как - 215 квартира -. Никаких соцсетей, никаких фотографий. Пустота. Звуковая яма.

Я снова запустила ту незаконную запись. Голос Х рассуждал о том, что люди боятся тишины.

- Знаешь, - сказал он, и я снова вздрогнула от этого - знаешь -, направленного в никуда, а теперь оказавшегося направленным лично мне, - я иногда представляю, как мои слова превращаются в физические объекты. Как будто они вылетают из моего рта и застывают в воздухе стеклянными шариками. И кто-то их собирает. Бережно так, в коробочку. И протирает тряпочкой, чтобы блестели. Это ведь и есть твоя работа, да? Делать мой мусор блестящим.

Я почувствовала, как по лицу разливается жар. Он знал. Или догадывался. Или это была просто метафора, которая так удачно попала в цель. Моя работа действительно заключалась в том, чтобы делать его - мусор - блестящим. Я убирала грязь, шум, одышку, делая его голос идеальным, лишая его человечности ради коммерческого продукта. И сейчас мне стало стыдно. Как будто я насильно брила человека, пока он спит.

Я просидела за столом до тех пор, пока небо не начало приобретать грязновато-розовый оттенок. Мои глаза болели от монитора, а спина ныла. Физиологическая память спортсменки подсказывала, что пора бы и отдохнуть, но мозг продолжал крутить одну и ту же петлю: голос - ключи - стена - Мирон.

Около шести утра я услышала движение в коридоре за дверью. Я подскочила к глазку, стараясь не шуметь.

Мирон. Он шел медленно, его плечи были опущены. На нем была та же серая толстовка, капюшон накинут на голову. Он подошел к своей двери, наклонился и поднял пакет с едой. Его движения были механическими, лишенными какой-либо грации. Он выглядел как человек, который только что вернулся с похорон собственной надежды.

Он достал ключи. Я затаила дыхание, прижавшись лбом к двери.

Клэнг.

Тот самый звук. Металл о ламинат. Он выронил их. Снова.

Я закрыла глаза. Это была она. Ошибка монтажа в реальности. Он стоял там, за тонким слоем дерева и бетона, и боролся с собственной координацией, а я стояла здесь и препарировала его жизнь через звуковые волны.

Он поднял ключи, замок щелкнул, и он исчез внутри.

Я вернулась в комнату и подошла к окну. Дождь все-таки начался. Мелкий, противный, он превращал город в серую массу. Я знала, что не усну. Мой внутренний метроном был сбит.

Я открыла проект, выделила тот пятиминутный монолог и... не удалила его. Я оставила его в папке - Готовое -. Если он хочет, чтобы его услышали, если он оставляет эти - пасхалки - для меня, я не буду их прятать. Пусть издательство решает, что с этим делать. Но в глубине души я знала, что Х не ошибся. Он сделал это намеренно. Это был вызов. Проверка на прочность моего профессионального отчуждения.

- Ты проиграла, Саша, - прошептала я сама себе. Мой голос прозвучал плоско и тускло в пустой комнате. Не заслуживает записи.

Я легла на кровать прямо в одежде. Закрыла глаза и представила, что я под водой. Глубина десять метров. Солнечный свет пробивается сквозь толщу, превращаясь в призрачные нити. Там нет звуков. Там есть только давление и гул собственной крови в ушах. Это была моя единственная зона безопасности, моя сенсорная депривация.

Но даже там, в воображаемой глубине, я слышала его голос.

- Тишина - это самый честный судья.

Интересно, Мирон, какой приговор она вынесла тебе сегодня ночью? И какой вынесет мне, когда я решусь постучать в твою дверь не из-за упавших книг, а из-за того, что мне слишком громко в своем одиночестве?

Я пролежала так около часа, балансируя на грани сна и тяжелого забытья. Мое тело, привыкшее к строгому режиму, требовало перезагрузки, но мозг работал как зацикленный сэмпл. Каждый раз, когда я начинала проваливаться в сон, мне казалось, что я слышу его шаги. Не те, реальные, за стеной, а те, из моего детства. Отец уходит. Ля-мажор. Ключ поворачивается.

Я резко села. Колени дрожали. Нужно было что-то делать. Физическая активность - лучший способ приглушить ментальный шум. Я натянула кроссовки, набросила ветровку и вышла из квартиры.

В подъезде пахло сыростью и старым лифтом. Я проигнорировала кнопку вызова и пошла вниз по лестнице. Мои шаги гулко отдавались в лестничном пролете. Пятый этаж, четвертый, третий... На втором я остановилась. Здесь жила какая-то старушка, которая вечно выставляла в коридор пустые бутылки. Сегодня бутылок не было. Была только тишина, та самая, которой так боялся мой автор.

Я вышла на улицу. Дождь усилился, он бил по капюшону, создавая белый шум, который немного успокаивал. Я побежала. Сначала медленно, приноравливаясь к ритму дыхания, потом быстрее. Мои легкие работали как кузнечные мехи. Раз-два, вдох. Раз-два-три-четыре, выдох. Вода на асфальте хлюпала под подошвами, создавая аккомпанемент моему бегу.

Я бежала мимо закрытых кофеен, мимо сонных охранников у бизнес-центров, мимо бездомных кошек, которые провожали меня равнодушными взглядами. Мое тело вспоминало старые нагрузки. Мышцы бедер наливались тяжестью, но это была приятная тяжесть. Она вытесняла ту, другую, эмоциональную.

Через полчаса я остановилась у набережной. Река была серой и неприветливой, как разбавленный цемент. Я тяжело дышала, упершись руками в колени. Капли пота смешивались с дождевой водой и стекали по лицу. В этот момент я чувствовала себя живой. Не звукорежиссером, не - фильтром -, а просто биологическим объектом, которому нужно кислород и движение.

Я выпрямилась и посмотрела на другой берег. Там, в окнах многоэтажек, начинала загораться жизнь. Люди просыпались, варили кофе, включали радио, создавая свой ежедневный шум, чтобы не слышать тишины. Мы все - соучастники этого глобального заговора против пустоты.

В кармане завибрировал телефон. Я достала его, стараясь не намочить экран. Сообщение от Лизы, моего менеджера из издательства.

- Саша, ты получила файлы от Х? Сроки поджимают. Нам нужно сдать главу к вечеру. И еще... автор просил передать, чтобы ты не усердствовала с чисткой. Он хочет - живой звук -. Что бы это ни значило.

Я усмехнулась. Живой звук. Значит, он все-таки играет. Он подбрасывает мне эти куски, эти ошибки монтажа, а потом просит - не усердствовать -. Это не работа, это психологический стриптиз, где я выступаю в роли того, кто медленно снимает с него одежду, децибел за децибелом.

Я набрала ответ:

- Все получила. Работаю. Будет тебе живой звук. Настолько живой, что захочется зажмуриться.

Отправив сообщение, я почувствовала странное облегчение. Игра принята. Если он хочет, чтобы я видела его без маски, я буду смотреть. Но и ему придется столкнуться с последствиями. Потому что когда ты пускаешь кого-то в свою голову через уши, ты уже не можешь притвориться незнакомцем в коридоре.