Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 9)

Я чувствую, как мышцы спины непроизвольно сокращаются. Это микро-судорога, ожидание удара. Я сажусь на стул для посетителей, не дожидаясь приглашения, и кладу руки на колени. Пальцы ледяные.

- Мне нужны контакты автора, Илья. Напрямую.

Я говорю это ровно, стараясь не допускать лишних обертонов. Мой голос сейчас - это синусоида, чистая и холодная. Никаких вибрато. Илья замирает с протянутой рукой, затем медленно опускается обратно. Его лицо принимает выражение фальшивого сочувствия.

- Мы же обсуждали это, Саш. Контракт. Анонимность. Это не моя прихоть, это требование той стороны.

- В тексте слишком много специфической терминологии, - вру я, и мой внутренний критик морщится от того, как плоско звучит эта ложь. - Там есть куски, где интонация может полностью изменить смысл. Мне нужно уточнить произношение некоторых названий. Я не могу гадать. Это непрофессионально.

Илья берет со стола ручку и начинает крутить ее в пальцах. Стук пластика о дерево - тук-тук-тук. Ритм неровный, он сбивается, и это выдает его нервозность. Он знает, что я лучшая в своем деле, и знает, что я могу просто отказаться от проекта, если мне не дадут то, что я хочу.

- Пришли мне список вопросов письменно, - предлагает он. - Я перешлю их литагенту, тот - автору. Получим ответы и я тебе их озвучу. Или пришлю текстом.

- Нет, - я качаю головй, и чувствую, как в солнечном сплетении начинает закручиваться тугой узел. - Мне нужно слышать, как он сам это произносит. Живая речь, понимаешь? Не буквы на экране. Мне нужно поймать его естественный ритм, чтобы запись не звучала как склейка из разных кусков.

Я задерживаю дыхание, имитируя погружение. В офисе становится слишком громко. Я слышу, как в соседнем кабинете кто-то пьет чай, и звук глотка кажется мне оглушительным, как обвал в горах.

- Саш, ну ты же профи, - Илья пытается включить свое фирменное обаяние, добавляя в голос мягких, обволакивающих частот. - Ты можешь вытянуть любой материал. Мы же за это тебе и платим в полтора раза больше рынка.

- Я не хочу "вытягивать", - перебиваю я. - Я хочу сделать хорошо. Этот текст... он заслуживает чистоты.

Я осекаюсь. "Заслуживает чистоты" - это уже слишком лично. Это не технический термин, это признание поражения. Профессор в моей голове презрительно фыркает.

Илья внимательно смотрит на меня. Его глаза за стеклами очков кажутся неестественно большими. Он ищет трещину в моей броне, и, судя по тому, как он затихает, он ее нашел.

- Ты слишком глубоко в это залезла, да? - его голос становится тихим, почти интимным. Это опасная территория. - Опять твоя слуховая одержимость. Саш, это просто книга. Хорошая, качественная, но книга. Не надо искать там Истину с большой буквы.

- Я ищу верную частоту, Илья. Не больше.

Я встаю. Мои колени чуть подрагивают, и я сжимаю кулаки, чтобы унять эту дрожь. В плавании нас учили: если ты чувствуешь, что силы кончаются, переходи на скольжение. Используй инерцию.

- Послушай, - Илья тоже встает. Он обходит стол и подходит ко мне слишком близко. Я чувствую запах его парфюма - тяжелый, мускусный, он буквально забивает мои сенсоры. - Я не могу дать тебе телефон или адрес. Но я могу сказать тебе имя. Хотя это тоже нарушение, но... пусть это будет залогом нашего доверия.

Я жду. Воздух в комнате кажется плотным, как кисель.

- Его зовут Мирон.

- Мирон? - я пробую это имя на вкус. Оно звучит твердо, с легким рокотом на -р-. - Фамилия?

- Это псевдоним. Просто Мирон. В документах он проходит под кодом, я даже сам не видел его паспорта. Всем занимается его агент, какой-то парень из юридической конторы.

- Мирон, - повторяю я еще раз, уже тише.

Имя падает в мою внутреннюю пустоту и отзывается там низким, гулким эхом. Это не имя, это маска. Еще один слой фильтров, который он наложил на себя, чтобы никто не смог подобраться слишком близко.

- Это всё, что я могу тебе дать, Саш. И, пожалуйста, не пытайся его выследить. Он из тех людей, которые исчезают сразу, как только почувствуют чужой взгляд на затылке. У него в анамнезе какая-то нехорошая история с публичностью. Его когда-то сильно подставили, вывернули наизнанку ради хайпа. С тех пор он строит стены.

Я киваю. Стены - это я понимаю. Я сама построила себе целую крепость из звукоизоляционных панелей и профессионального отчуждения.

- Хорошо, - говорю я, направляясь к выходу. - Мирон так Мирон.

- Саш! - окликает он меня уже у двери. - Новый кусок пришел. Пятая глава. Я переслал тебе на почту пять минут назад. Посмотри, там... там что-то странное в конце. Он добавил пометку "Только для твоих ушей".

Я не оборачиваюсь. Я чувствую, как по спине пробегает холодная волна, словно я только что прыгнула в воду без гидрокостюма. Мышцы сжимаются, сердце делает один тяжелый, отчетливый удар в ребра.

- Посмотрю, - бросаю я и выхожу в коридор.

Город встречает меня стеной звука. Час пик. Десятки тысяч людей кричат, сигналят, шаркая подошвами по асфальту, создавая бесконечный, бессмысленный шум. Я надеваю наушники, но не включаю музыку. Мне нужна тишина, хотя бы ее имитация. Активное шумоподавление работает на пределе, вырезая низкие частоты двигателей, но оставляя резкие, пронзительные звуки сирен и детских криков.

Я иду к метро, и каждый мой шаг - это борьба за равновесие. Моя одержимость этим голосом действительно переходит границы. Я ловлю себя на том, что пытаюсь угадать его походку по ритму фраз, его рост по глубине вдоха, его прошлые травмы по тому, как он спотыкается на определенных словах.

В детстве, когда отец еще жил с нами, я научилась определять его настроение по тому, как он вставлял ключ в замочную скважину. Если ключ входил мягко, с легким щелчком - значит, он в хорошем расположении духа, принес что-нибудь вкусное или просто готов со мной поиграть. Если ключ скрежетал по металлу, если дверь распахивалась слишком быстро, ударяясь о ограничитель - я знала, что нужно исчезнуть, раствориться в обоях, стать тише воды. Я выросла, расшифровывая чужие звуки, чтобы выжить. Теперь я делаю это, чтобы заработать на жизнь, но суть не изменилась. Я всё еще та маленькая девочка, которая прислушивается к шагам в коридоре, боясь, что дверь закроется навсегда без предупреждения.

Спустившись в метро, я чувствую привычный приступ тошноты от перепада давления. Вагоны влетают на станцию с грохотом, который я ощущаю всем телом. Это не просто звук, это физическое давление на кожу. Я закрываю глаза и представляю, что я в бассейне. Вода плотная, она обнимает меня, отсекая всё лишнее. Гул поездов превращается в шум прибоя где-то очень далеко.

Мирон.

Зачем ему псевдоним? Зачем такая секретность? Илья прав, у него явно есть шрамы, которые он не хочет показывать. Его голос в наушниках звучит так искренне, что это пугает. Это не игра актера, это исповедь. Но в жизни он, скорее всего, герметичен, как консервная банка. Я видела таких людей. Они выплескивают всё в творчество, оставляя для реальности только сухую шелуху и едкий цинизм.

Дома я не включаю свет. В моей квартире минимум мебели и максимум пустоты. Стены в спальне обиты мягкими панелями, здесь почти идеальная акустика. Я называю это своей камерой сенсорной депривации. Только здесь я могу перестать контролировать дыхание и просто быть.

Я сажусь за рабочий стол, включаю монитор. Его свет режет глаза. Я открываю почту.

Письмо от Ильи. Вложение: "Глава 5_финал.wav".

И пометка в теле письма, та самая, о которой он говорил: "Только для твоих ушей. Пожалуйста, не обрабатывай это пока. Просто послушай".

Мои пальцы замирают над трекпадом. Я чувствую, как в груди начинает нарастать тот самый гул, который я так боюсь услышать в тишине. Это мой собственный голос, мой внутренний резонанс, который я обычно заглушаю чужой речью.

Я надеваю свои лучшие студийные наушники. Они тяжелые, плотно прилегают к голове, создавая вакуум. Я нажимаю "play".

Сначала - тишина. Но это не цифровая тишина, где просто нет сигнала. Это живая тишина комнаты. Я слышу далекий гул холодильника, тиканье часов, которое кажется мне ударами молота по наковальне. Затем - глубокий, рваный вдох.

- Я знаю, что ты это слушаешь, - говорит он.

Его голос звучит иначе. В нем нет той выверенной дистанции, которая была в предыдущих главах. Он звучит так, будто он стоит прямо за моей спиной, его дыхание щекочет мне шею. Мои мышцы спины мгновенно каменеют.

- Я знаю, что ты разбираешь меня на части, - продолжает Мирон. Темп его речи замедляется, он делает длинные, почти мучительные паузы. - Чистишь мои вдохи, убираешь мои запинки. Ты пытаешься сделать меня идеальным, Саша. Но я не хочу быть идеальным для тебя.

Я замираю. Откуда он знает мое имя? Илья клялся, что не называл его.

- Ты думаешь, что если ты услышишь мой голос достаточное количество раз, ты поймешь, кто я. Ты ищешь мое лицо в частотном спектре. Но это бесполезно. Мое лицо - это просто маска, которую я ношу для мира. Мой голос - это единственное место, где я не вру. И то, что ты делаешь с ним... ты убиваешь его своей чистотой.

Я чувствую, как по щеке ползет что-то холодное. Я не сразу понимаю, что это слеза. Я не плакала уже несколько лет, с тех пор как ушла из большого спорта. Мое тело забыло, как это делается.

- Хватит меня редактировать, - его голос срывается на шепот, и я слышу в нем такую беззащитность, что мне хочется сорвать наушники и выбежать из дома. - Перестань вырезать мою боль. Оставь эти вдохи. Оставь это дребезжание. Это всё, что у меня есть.