Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 8)

Я пошла обратно медленным шагом. Дождь постепенно стихал, оставляя после себя свежесть и блестящие поверхности. Город просыпался. Загудели первые автобусы, где-то вдалеке заскрежетал трамвай. Этот оркестр был мне понятен и привычен.

Подходя к дому, я снова увидела Мирона. Он стоял у подъезда и курил. На этот раз без капюшона. Его волосы были мокрыми, а лицо - бледным, с темными кругами под глазами. Он выглядел так, будто не спал не четыре дня, а всю жизнь.

Я замедлила шаг. Мое сердце снова начало выбивать чечетку. Я могла просто пройти мимо, кивнуть и исчезнуть в дверях. Но голос в моей голове - тот, из наушников - не позволял мне этого сделать.

- Доброе утро, - сказала я, когда поравнялась с ним. Мой голос прозвучал на удивление уверенно.

Он медленно повернул голову. Его глаза были холодными, как озерная вода в октябре. Он затянулся, выпустил струю дыма и посмотрел на меня так, будто видел впервые. Хотя мы жили дверь в дверь уже полгода.

- Утро добрым не бывает, - ответил он. Его голос в реальности был чуть выше, чем на записи. Микрофон всегда добавляет веса низким частотам. - Вы всегда бегаете под дождем, или это сегодня такой перформанс?

- Только когда тишина становится слишком громкой, - ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Он вздрогнул. Почти незаметно, лишь крошечное сокращение мышц у края глаза. Он понял. Я была в этом уверена. Моя фраза была прямой цитатой из его ночного монолога.

- Тишина, значит, - повторил он, криво усмехнувшись. - И как, помогает?

- Не особо. Приходится искать другие способы. Например, слушать чужие секреты.

Я прошла мимо него, чувствуя на себе его взгляд. Это был взгляд человека, который понял, что его крепость дала трещину. И эта трещина - я.

Зайдя в лифт, я прислонилась к зеркальной стенке. Мое отражение выглядело жалко: мокрые волосы, раскрасневшееся лицо, безумные глаза. Но внутри я чувствовала странный триумф. Я вытащила его на свет. Теперь он не просто голос в наушниках. Теперь он - Мирон из 215-й, который боится ля-мажора и роняет ключи.

Я вернулась в квартиру, скинула мокрую одежду и пошла в душ. Горячая вода била по плечам, смывая остатки ночного напряжения. Я закрыла глаза и начала напевать ту самую мелодию - ля, до-диез, ми. Мажорный аккорд. Звук ухода.

Интересно, Мирон, если я спою это тебе в лицо, ты рассыплешься на частоты или, наконец, замолчишь?

Выйдя из душа, я заварила крепкий кофе. Теперь я была готова к работе. Я села за стол, открыла проект и удалила все фильтры, которые наложила ночью. Я вернула его вдохи, его заминки, его тяжелое дыхание. Я даже оставила тот звук падения ключей, только немного приглушила его, чтобы он не бил по ушам, а казался естественным фоном.

Это был самый странный монтаж в моей жизни. Я не чистила звук, я его - пачкала - реальностью. Я делала его уязвимым.

К полудню глава была готова. Я отправила файл Лике и выключила компьютер. Тишина в комнате больше не пугала меня. Она была заполнена ожиданием.

Я знала, что он услышит это. Он обязательно послушает финальную версию перед тем, как она уйдет в продакшн. И он услышит, что я сделала. Я оставила ему послание в самом конце файла. Маленький, почти неразличимый звук - мой собственный вдох, записанный на встроенный микрофон ноутбука. Короткий, резкий, как перед погружением в воду.

Это был мой ответ. Мой - живой звук -.

Весь оставшийся день я провела в каком-то анабиозе. Пыталась читать, но слова не складывались в смыслы. Пыталась смотреть фильм, но звуковая дорожка казалась мне фальшивой и плоской. Я была настроена на другую частоту.

Около восьми вечера в мою дверь постучали. Не так, как стучат соседи, когда им нужна соль или когда ты их заливаешь. Это был ритмичный стук, три коротких удара.

Я подошла к двери, но не стала открывать.

- Кто там? - спросила я.

- Тот, кто боится ля-мажора, - раздался голос за дверью.

Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Это был он. Без микрофона, без фильтров, без маски автора Х. Просто Мирон.

Я открыла дверь. Он стоял в коридоре, все в той же толстовке, руки в карманах. Он смотрел на меня с каким-то странным выражением лица - смесью ярости и облегчения.

- Зачем ты это сделала? - спросил он без вступлений.

- Сделала что? - я притворилась, что не понимаю, хотя мои ладони мгновенно стали влажными.

- Ты оставила тот кусок. И мой вдох. И ключи. Ты превратила мой текст в... в это.

- В правду? - перебила я его. - Ты сам просил - живой звук -. Я просто выполнила заказ.

Он сделал шаг вперед, входя в мое личное пространство. Я почувствовала запах его табака и какой-то горьковатый парфюм.

- Ты ведь понимаешь, что теперь они это напечатают? Они оставят это в аудиокниге. Все услышат, как я... как я схожу с ума по ночам.

- Никто не услышит, как ты сходишь с ума, Мирон. Они услышат человека. Это то, чего не хватает твоим текстам - плоти. Ты слишком долго прятался за красивыми метафорами. Я просто убрала лишнюю штукатурку.

Он замолчал, глядя на меня сверху вниз. Его дыхание было неровным. Я видела, как пульсирует жилка на его шее. В этот момент он был так близко, что я могла бы коснуться его лица, если бы решилась. Но я не двигалась. Я была как пловец, который достиг дна и ждет сигнала, чтобы оттолкнуться и всплыть.

- Ты опасная женщина, Саша, - наконец произнес он. Его голос стал тише, приобретя те самые обертоны, которые я так тщательно изучала в наушниках. - Ты не просто слушаешь. Ты подслушиваешь.

- Это моя работа. Я профессиональный слушатель.

- Нет, - он покачал головой. - Профессионалы просто выполняют инструкции. А ты... ты влезла мне под кожу. И теперь мне кажется, что я голый, а ты надела мои наушники и крутишь ручки на пульте.

- И что ты собираешься с этим делать? - спросила я, чувствуя, как внутри нарастает странное возбуждение. Это был вызов, психологическая дуэль, в которой не было победителей.

Он долго смотрел на меня, а потом вдруг улыбнулся. Это была не та ироничная ухмылка, которую я видела раньше. Это была улыбка человека, который признал свое поражение.

- Собираюсь пригласить тебя на ужин. Раз уж ты все равно знаешь, что я ем остывшую китайскую лапшу по ночам, может, попробуем что-то более приличное?

Я замерла. Это было последнее, чего я ожидала. Мой внутренний критик в ужасе закричал, что это нарушение всех границ, что я не должна сближаться с объектом своей работы, что это непрофессионально, глупо и опасно.

Но мое тело - этот высокочувствительный резонатор - сказало другое. Оно сказало, что мне до смерти надоело быть фильтром. Мне хотелось быть источником звука.

- Лапша была из - Золотого дракона -? - спросила я, приподняв бровь.

Он рассмеялся. Громко, искренне. Этот звук заполнил весь коридор, и мне показалось, что стены моей квартиры на мгновение стали прозрачными.

- Из - Золотого дракона -. Отвратительная лапша, если честно.

- Тогда я согласна на что-то более приличное. Но при одном условии.

- Каком?

- Ты никогда не будешь говорить со мной как автор Х. Только как Мирон. Без метафор и без этих твоих - стеклянных шари

ГЛАВА 4

Лифт в здании издательства звучит на три четверти тона ниже, чем должен. Это изношенный механизм, который стонет где-то в районе малой октавы, и этот звук ввинчивается мне в виски, напоминая о том, что всё в этом мире стремится к энтропии и расстройству. Я стою, прислонившись лопатками к холодной зеркальной панели, и считаю секунды. Контроль дыхания - это то немногое, что осталось у меня от профессионального плавания. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на восемь. Мои легкие все еще помнят объем олимпийского бассейна, хотя сейчас они заполнены лишь спертым офисным воздухом, пахнущим дешевым тонером и амбициями.

Мой внутренний профессор, тот самый, что принимал у меня экзамены в консерватории и чье неодобрительное хмыканье я до сих пор слышу в моменты триумфа, сейчас сидит у меня в голове и методично стучит дирижерской палочкой по пюпитру. Слишком много лишнего шума, Саша, говорит он. Убери дребезжание. Ты пришла сюда не за этим.

Я пришла за лицом. Мне нужно деконструировать голос, который поселился в моих наушниках, превратить его в набор визуальных характеристик, чтобы он перестал быть магией и стал просто работой. Когда ты видишь, как у человека при произнесении звука -с- чуть кривится левый угол рта или как он смешно морщит нос на высоких нотах, магия рассыпается. Она превращается в физиологию. А с физиологией я умею справляться. Мое тело - это высокочувствительный резонатор, и сейчас он вибрирует от раздражения.

Двери лифта разъезжаются с противным металлическим скрежетом. Коридор издательства встречает меня какофонией: стрекот клавиатур, приглушенный гул кондиционеров, чей-то фальшивый смех за закрытой дверью. Я иду по ковровой дорожке, которая гасит мои шаги, и чувствую себя так, словно погружаюсь в воду с плохой прозрачностью.

Илья ждет меня в своем кабинете. Его голос я знаю наизусть - это классический баритон с избытком "песка" на нижних частотах, голос человека, который слишком много курит и слишком часто врет, стараясь казаться искренним. Я называю такие голоса "грязными". В них нет чистого тона, только бесконечные гармоники самолюбования.

- Сашенька, дорогая, ты как всегда вовремя, - Илья встает из-за стола, и его стул издает резкий, неприятный звук, похожий на визг тормозов.