Луи Нильсон – Вне фильтров: Резонанс сердец (страница 6)
Объект Б: Я. Звукорежиссер с травмой исчезающего родителя. Склонна к звуковым галлюцинациям и профессиональной деформации.
Взаимодействие: Объект А манипулирует Объектом Б через аудио-каналы. Объект Б добровольно подставляется под манипуляцию.
Цель Объекта А: Неизвестна.
Цель Объекта Б: Выжить и не сойти с ума.
Я поднялась и пошла в ванную. Умылась ледяной водой. Звук струи, бьющей в фаянс, был чистым, лишенным всяких обертонов. Это меня немного успокоило.
Я посмотрела в зеркало. Мои зрачки были расширены.
- Ты просто устала, Саша, - сказала я своему отражению. - Слишком много работы с голосами. Это просто эхо. Ты слышишь то, что хочешь слышать.
Я вернулась в комнату. Мой взгляд упал на микрофонную стойку. Она стояла в углу, как черная цапля, готовая взлететь.
Я подошла к ней и коснулась металла. Он был холодным.
В этот момент за стеной что-то упало. Звук был тяжелым, глухим. Как будто упало человеческое тело.
Я замерла. Мой внутренний критик промолчал. Это не был воображаемый звук. Это была физика. Инерция, масса, ускорение свободного падения.
Я бросилась к двери. Выскочила в коридор.
У двери 215 все еще лежал пакет с едой.
Я постучала. Сначала осторожно, потом сильнее.
- Мирон! Вы там? С вами все в порядке?
Тишина.
Я дернула ручку. Дверь была не заперта. Она медленно открылась, обнажая темный коридор, точную копию моего, но в зеркальном отражении.
Внутри пахло тем же холодным табаком и еще чем-то... старой бумагой?
- Мирон? - я зашла внутрь. Мое сердце колотилось в ритме сломанного метронома.
В квартире было темно. Единственный свет шел от монитора компьютера в глубине комнаты.
Я прошла по коридору. Мои шаги по ламинату звучали чуждо, слишком громко.
На полу в гостиной никого не было. То, что я приняла за звук упавшего тела, оказалось стопкой тяжелых книг, которые соскользнули с дивана.
Я подошла к столу. На мониторе была откры
ГЛАВА 3
На мониторе был открыт текстовый файл. Крупный шрифт, рваные строки, огромные поля. Я не успела прочитать ни слова, потому что мое тело среагировало быстрее мозга. Мышцы спины одеревенели, лопатки сошлись к позвоночнику, как будто я готовилась к прыжку в бассейн с вышки, где вода кажется твердой, как бетон. Я почувствовала себя воровкой, хотя дверь была открыта, а в квартире лежали упавшие книги, которые я приняла за труп. Ирония ситуации заключалась в том, что тишина здесь была еще более агрессивной, чем в моей собственной квартире. Она не была пустой. Она была наэлектризованной, наполненной остаточным гулом чьего-то присутствия, как эхо в пустом концертном зале после того, как оркестр уже ушел, но вибрации струн еще дрожат в древесине пола.
Я попятилась. Пакет с едой так и остался лежать в коридоре, сиротливый и остывающий. Мирона в квартире не было. Это было очевидно и странно одновременно. Куда можно уйти из незапертой квартиры в три часа ночи, оставив включенным компьютер? Я вышла в коридор, прикрыв дверь за собой до щелчка, и прислонилась лбом к холодной поверхности стены. В горле стоял привкус хлорки - фантомное воспоминание из детства, когда страх всегда смешивался с запахом бассейна перед стартом. Мое дыхание было неритмичным, прерывистым. Я заставила себя сделать глубокий вдох на четыре счета, задержать на два, выдохнуть на шесть. Тренер всегда говорил: Саша, если ты не контролируешь свои легкие, вода заберет тебя. Сейчас моей водой был этот темный коридор и осознание того, что я только что нарушила чужие границы самым бесцеремонным образом.
Вернувшись к себе, я не зажгла свет. Мне нужно было прийти в себя в полумраке, где звуки становятся объемнее, а зрение не отвлекает на лишние детали. Я прошла на кухню, нащупала чайник. Он был еще теплым. Я не стала его включать, просто налила в чашку остатки остывшей воды. Вкус был плоским, металлическим. Мой внутренний критик ехидно заметил, что я веду себя как героиня дешевого триллера, которая лезет в подвал, когда все зрители уже кричат ей уходить. Но я не была героиней. Я была звукорежиссером с обостренным слухом и застарелой привычкой искать логику в акустических аномалиях.
Я села за рабочий стол. Мониторы светились двумя прямоугольниками, заливая комнату мертвенным голубым светом. На рабочем столе висел открытый проект - тот самый файл от анонимного автора под псевдонимом Х. Я посмотрела на звуковую волну. Она выглядела как кардиограмма покойника в моменты затишья и как лесной пожар в моменты эмоциональных пиков. Я надела наушники. Это был мой способ спрятаться, мой персональный батискаф. Как только амбушюры плотно прижались к ушам, внешний мир перестал существовать. Остался только белый шум и ритм моего собственного сердца, который я слышала через внутреннее ухо.
Работа над вторым файлом шла медленно. Автор Х сегодня звучал иначе. В его голосе появилось больше субтона - того самого мягкого придыхания, которое обычно бывает у людей, записывающихся глубокой ночью, когда они боятся разбудить кого-то в соседней комнате. Или когда они говорят сами с собой. Я вырезала щелчки слюны, убирала лишние вдохи, которые казались слишком интимными. Но на пятнадцатой минуте записи я наткнулась на нечто странное.
По инструкции я должна была удалять все, что не относится к основному тексту. Обычно это были технические дубли, кашель или ругательства автора на самого себя за сбившийся ритм. Но здесь... Здесь был монолог. Пять минут чистого, нередактированного потока сознания. Файл назывался - дубль 4 примечание -, и он не должен был попасть в финальную папку для монтажа. Вероятно, Х просто забыл его вырезать или отправил по ошибке.
- Я не сплю уже четвертые сутки, - произнес голос в моих наушниках. Он звучал так близко, будто губы автора касались моей мочки уха. Я вздрогнула, и по спине пробежал холод. Это не был голос диктора. Это был голос человека, стоящего на краю обрыва. - Тишина - это самый честный судья. Вы замечали, как в три часа ночи все ваши достижения превращаются в пыль, а ошибки начинают резонировать? Каждая глупость, каждое несказанное слово обретает частоту. Это низкочастотный гул, который невозможно заглушить даже самым дорогим виски. Люди думают, что они боятся темноты, но они боятся отсутствия внешнего шума. Потому что в тишине слышно, как тикают часы их собственной несостоятельности.
Я перестала дышать. Мои пальцы замерли над клавиатурой. Этот голос... я знала его. Не так, как знают голоса актеров или телеведущих. Я знала его структуру, его молекулярный состав. В нем была та самая микро-трещина на частоте 2500 Герц, которую я привыкла латать в своих проектах. Но сейчас она не раздражала. Она была как шрам на лице любимого человека, который делает его настоящим.
- Мой отец всегда уходил по средам, - продолжал голос. - Я слышал, как он проворачивает ключ в замке. Это был звук из трех нот: ля, до-диез, ми. Мажорный аккорд. Он уходил в мажоре, оставляя нас в глухом, ватном миноре. И теперь я пишу эти тексты, чтобы перебить ту тишину, которую он оставил. Я строю баррикады из слов, надеюсь, что они достаточно плотные, чтобы не пропустить этот чертов ля-мажор из прошлого.
Я почувствовала, как в солнечном сплетении что-то сжалось. Это было физическое ощущение, как будто меня ударили под дых в раздевалке бассейна. Мой отец тоже уходил по звуку. Я помнила скрип четвертой половицы в коридоре. Если он наступал на нее - значит, он старался идти тихо, значит, он чувствовал вину. Если он проходил мимо нее - значит, ему было плевать. Моя жизнь была выстроена на этих звуковых кодах. И сейчас этот незнакомец на записи озвучивал мою внутреннюю географию.
Я должна была нажать - delete -. Мой контракт с издательством был жестким: никакой утечки информации, никакой личной вовлеченности. Я была просто инструментом, фильтром, через который проходит звук. Но моя рука не двигалась. Вместо этого я создала на рабочем столе скрытую папку, назвала ее набором случайных цифр и перетащила туда этот фрагмент. Это был акт профессионального суицида, но мне было все равно. Мне нужно было услышать это еще раз.
Голос на записи сделал паузу. Я слышала, как он сглатывает. Слышала, как скрипит его кресло - старое, вероятно, кожаное, судя по характерному сухому треску.
- Иногда мне кажется, - сказал он тише, почти шепотом, - что на другом конце провода есть кто-то, кто не просто чистит мой голос от помех. Кто-то, кто слышит, что я имею в виду на самом деле. Если ты существуешь... просто знай, что сегодня я снова слышал этот звук.
Я замерла. В наушниках воцарилась тишина, прерываемая только едва заметным гулом его микрофона. И вдруг - бац.
Звук падения ключей. Резкий, металлический, многослойный. Сначала основной удар о твердую поверхность, затем россыпь более мелких звуков, когда ключи на кольце ударяются друг о друга. Это был уникальный акустический отпечаток. Металлический лязг с характерным дребезжанием дешевого брелока в виде открывашки или чего-то подобного.
Я сорвала наушники. Тишина моей квартиры навалилась на меня, как толща воды. Мои уши горели. В голове все еще звучал этот лязг ключей с записи. И тут я поняла, почему он кажется мне таким знакомым.
Десять минут назад. Коридор. Квартира 215. Пакет с едой.