Луи Нильсон – Центр тяжести: Опора на двоих (страница 4)

Я возвращаюсь в гостиную и останавливаюсь в трех метрах от него. Это идеальная дистанция: достаточно близко, чтобы среагировать на угрозу, достаточно далеко, чтобы не провоцировать его на физический контакт.

Матвей смотрит на меня поверх грифа гитары. Его глаза расширены - зрачки почти съели радужку. Свет от города за окном подсвечивает его профиль, делая его похожим на статую, которую кто-то долго и методично бил молотком. Трапециевидная мышца у него напряжена до предела. Плечи подняты к ушам. Он не расслаблен, несмотря на виски. Его тело врет так же искусно, как и его имидж рок-звезды.

- Почему ты молчишь? - спрашивает он, растягивая гласные. - У тебя в контракте прописано право хранить молчание? Или ты просто боишься, что если откроешь рот, из тебя вывалится список правил безопасности?

- Моя задача - ваша безопасность, а не развлечение разговорами, - отвечаю я. Голос ровный, сухой. Это мой рабочий инструмент.

- Ваша безопасность, - передразнивает он. - Как официально. Как будто я - национальное достояние, а не ходячий рецидив.

Он внезапно замахивается. Движение резкое, неподготовленное, без предварительного импульса в корпусе. В мою сторону летит маленький черный предмет. Медиатор. Он летит точно в лицо, целясь в левый глаз.

Мое тело реагирует раньше, чем я успеваю осознать действие. Мышечная память - это то, что остается, когда все остальное разрушено. Перенос веса на переднюю часть стопы, легкий наклон головы, рука взлетает вверх по кратчайшей траектории. Хлопок. Я сжимаю пальцы в двух сантиметрах от своего лица.

В ладони - тонкий кусок пластика с логотипом его группы.

- Хорошая реакция, - Матвей усмехается, но глаза остаются холодными. - Мой предыдущий цербер пропустил такой же бросок. Сказал, что я неадекватен. Уволился через два часа после того, как мы зашли в эту квартиру. Рекорд, я считаю.

Я разжимаю кулак. Медиатор падает на пол. Я не буду его поднимать и отдавать. Я не горничная.

- Два часа - это много времени для того, чтобы понять очевидное, - говорю я.

- О, так ты у нас еще и философ? - он отставляет гитару в сторону. Инструмент с жалобным звоном ударяется о подоконник. - И что же тебе кажется очевидным, Алина?

- То, что вы пытаетесь компенсировать потерю контроля над собственной жизнью через мелкие провокации персонала. Это классический паттерн. Вы чувствуете себя объектом, который все хотят использовать, и пытаетесь вернуть себе субъектность, причиняя неудобства тем, кто обязан находиться рядом. Грязно. Неэффективно. Слишком предсказуемо.

Он замирает. На мгновение его лицо становится абсолютно пустым, лишенным этой его вечной циничной маски. В этой пустоте я вижу то, что он так тщательно прячет: дикий, первобытный страх. Так смотрит гимнастка, которая сорвалась с брусьев и в полете понимает, что матов внизу нет. Только бетон.

Но это мгновение проходит. Он громко смеется, запрокидывая голову.

- Грязно? Соберись, Алина, держи спину! - он пародирует чей-то голос, вероятно, моего бывшего тренера, хотя он его никогда не слышал. - Ты же так думаешь, да? Весь мир для тебя - это тренировочный зал, где за каждую ошибку бьют скакалкой по пяткам.

Он встает. Его походка становится более уверенной, когда он направляется ко мне. Он нарушает мою зону комфорта, заходя в двухметровый радиус. Я чувствую запах его перегара - смесь дорогого торфяного виски и какой-то химической горечи.

- Расскажи мне, Алина, - он останавливается так близко, что я вижу сеточку лопнувших сосудов в его белках. - Каково это - быть идеальным механизмом в мире, который состоит из мусора? Тебе не хочется иногда просто... сломаться? Ну, знаешь, так, чтобы шестеренки во все стороны, чтобы масло на ковер, чтобы никто не смог тебя починить?

- Я уже ломалась, - отвечаю я, глядя ему прямо в переносицу. Это психологический прием: взгляд в переносицу воспринимается как более агрессивный и доминирующий, чем прямой взгляд в глаза. - Это переоцененный опыт. Никакой эстетики, только многомесячная реабилитация, боль в суставах на погоду и понимание того, что ты больше не стоишь тех денег, которые в тебя вложили.

Он прищуривается. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, потом снова возвращается к глазам. Он ищет трещину. Он профессиональный разрушитель границ, он привык, что люди вокруг него либо рассыпаются в лесть, либо начинают ненавидеть его с первого взгляда. Моя профессиональная анестезия его бесит.

- Тебя сломали, и теперь ты работаешь подпоркой для других сломанных вещей, - он произносит это почти шепотом. - Мы отличная пара. Я - взрыв, ты - воронка.

- Вы - контракт номер 42-бис, - поправляю я. - В мои обязанности входит проверка ваших социальных контактов, фильтрация угроз и обеспечение физической неприкосновенности. Ваша психотерапия в этот список не входит.

Он делает еще полшага вперед. Теперь между нами меньше сорока сантиметров. Это критическая дистанция. Мои мышцы напрягаются, квадрицепсы готовы к рывку, спина превращается в стальную струну. Мое тело воспринимает его не как мужчину, а как потенциальный источник хаотичного движения, который нужно локализовать.

- А если я захочу нарушить твою физическую неприкосновенность? - его голос звучит лениво, почти скучающе, но в нем есть опасная вибрация.

Он протягивает руку, намереваясь коснуться моей щеки. Его пальцы длинные, с обкусанными ногтями, на одном из них массивное серебряное кольцо в форме змеи. Движение медленное, тягучее. Он дает мне время среагировать.

Я перехватываю его кисть на полпути. Мой захват не причиняет боли, но он блокирует лучезапястный сустав так, что любое дальнейшее движение вызовет резкий болевой импульс в локте. Это чистая физика. Рычаг первого рода.

- Не рекомендую, - говорю я. - Моя мышечная память работает быстрее, чем ваш мозг обрабатывает желание пофлиртовать. Вы можете получить вывих раньше, чем закончите фразу.

Матвей смотрит на свою руку в моем захвате. Его пульс на запястье частит - я чувствую его подушечками пальцев. Сто двадцать ударов в минуту. Тахикардия.

- Жестко, - он улыбается, и в этой улыбке впервые появляется что-то похожее на уважение. - Грязно, но эффективно. Ладно, Алина, отпусти. Я понял, ты у нас из вольфрама.

Я разжимаю пальцы. Он отступает, потирая запястье, на котором остались красные отпечатки. Его трапеция наконец немного расслабляется. Первый раунд за мной, но я знаю, что это только начало. Такие, как он, не сдаются, они просто меняют тактику.

- Там, в коридоре, есть комната для персонала, - он машет рукой в сторону двери, которую я уже пометила как техническую. - Там есть мониторы, кровать и, кажется, даже работающий душ. Иди, изучай свои экраны. Я собираюсь допить эту бутылку и, возможно, написать песню о том, как меня притесняет женщина с глазами серийного убийцы.

- Я буду в гостиной, - говорю я. - Комната для персонала ограничивает обзор.

- Ты собираешься всю ночь стоять тут и смотреть, как я деградирую? - он снова вскидывает брови.

- Я собираюсь выполнять свою работу. Вы можете деградировать в любом удобном для вас темпе, пока это не угрожает вашей жизни.

- Ну, тогда располагайся, - он снова прыгает на подоконник. - Только не вздумай прибираться. Я дорожу своим хаосом. Это единственное, что в этом доме принадлежит мне, а не лейблу.

Я отхожу к противоположной стене и прислоняюсь к ней спиной. Это идеальная точка. Отсюда я вижу входную дверь, проход в спальни и панорамное окно. Матвей снова берет гитару. На этот раз звуки становятся более связными. Это какая-то минорная мелодия, рваная, как его дыхание.

Проходит час. Потом еще один. Москва за окном начинает бледнеть. Городской неон тускнеет, уступая место грязному серому рассвету. Матвей выпивает виски до дна, отшвыривает бутылку в сторону - она мягко приземляется на ковер, не разбившись. Какое-то время он просто сидит, уставившись в одну точку. Его голова клонится к плечу, веки тяжелеют.

В такие моменты он выглядит удивительно беззащитным. Если убрать этот его колючий голос и пафос рок-звезды, останется просто очень уставший молодой человек с плохим обменом веществ и явными признаками депрессии. Мой внутренний критик тут же подает голос: Не расслабляйся. Объект уязвим - значит, риск возрастает. Жалость - это форма потери бдительности.

Он засыпает прямо там, на подоконнике, свернувшись калачиком вокруг своей гитары. Его дыхание становится ровным, но тяжелым. Я подхожу ближе, неслышно ступая по ковру. Нужно переложить его на диван. Сон в такой позе приведет к защемлению шейного нерва и отеку конечностей. Завтра он будет недееспособен, а у него, согласно графику в моем планшете, съемка клипа.

Я наклоняюсь к нему. Его лицо во сне разглаживается, исчезает горькая складка у рта. Он пахнет как ребенок, который залез в папин бар.

- Матвей, - тихо говорю я. - Перейдите на диван.

Он не реагирует. Я осторожно беру гитару из его рук. Он вцепляется в гриф во сне, пальцы судорожно сжимаются. Мне приходится аккуратно разжимать их по одному. Его кожа холодная.

Когда инструмент отставлен в сторону, я подхватываю его под мышки. Он весит меньше, чем кажется - кости да кожа, подкрепленные амбициями. Я переношу его на широкий кожаный диван. Он что-то бормочет сквозь сон, какое-то имя, которое я не разбираю.