Луи Нильсон – Центр тяжести: Опора на двоих (страница 6)

Матвей делает резкое движение рукой, пытаясь отодвинуть меня. Грязно. Его замах слишком широкий, локоть уходит в сторону, открывая корпус. Если бы я была на ринге, я бы встретила его коротким ударом в печень, и на этом сценарий бы закончился. Но я на парковке, и он мой объект.

Я перехватываю его кисть. Мои пальцы смыкаются на его запястье чуть выше сустава. Я не давлю сильно, просто фиксирую точку опоры. Его кожа сухая и горячая, под ней отчетливо бьется пульс - сто десять ударов в минуту. Тахикардия.

- Отпусти, - шипит он. - Ты мне больно делаешь.

- Я держу вас ровно столько, сколько нужно, чтобы вы не упали, - я медленно разжимаю пальцы, но не ухожу с пути. - Ключи, Матвей. По-хорошему.

Он внезапно затихает. Это затишье перед бурей, я знаю этот тип людей. Они не могут победить физически, поэтому ищут брешь в броне. Он смотрит на мое колено, на едва заметный шрам, который выглядывает из-под края укороченных брюк. Его губы кривятся в усмешке.

- А, я понял. Это профессиональная деформация, да? Ты же у нас из этих... поломанных кукол. Которые летели-летели, а потом - хрусть. И всё. Больше никакой большой арены, никакой славы, только роль цербера у зажравшейся рок-звезды. Ты поэтому такая злая? Потому что я могу позволить себе разбиться, а у тебя даже на это прав больше нет?

Его слова должны были задеть, но они проходят мимо, как плохо пущенная стрела. Я оцениваю их только как акустический раздражитель. Грязно, Матвей. Слишком очевидно. Соберись.

- Ваша попытка психологического давления зафиксирована и проигнорирована, - я протягиваю руку ладонью вверх. - Ключи.

Он смотрит на мою ладонь. У меня мозоли от грифа штанги, которые никогда не сойдут окончательно, и кожа на костяшках чуть грубее, чем положено женщине моего возраста. Для него это, должно быть, выглядит дико. Для него мир - это шелк и глянцевые обложки.

- Ты же понимаешь, что ты никто без этой кобуры и этого выражения лица? - он говорит это почти нежно, сокращая дистанцию еще сильнее. - Если я сейчас закричу, что ты на меня напала, кому поверят? Звезде или охраннику с сомнительным прошлым и железкой в колене?

- Поверят видеокамерам, - я киваю на угол потолка, где тускло горит красный огонек. - И здравому смыслу. Ключи. У меня замерзли ноги, Матвей. Мое колено не любит холод. Не заставляйте меня применять силу. Это будет выглядеть неэстетично в вашем инстаграме.

Он вдруг резко выдыхает, вся агрессия уходит из него, оставляя только вялую покорность пьяного человека. Он швыряет ключи мне в ладонь. Металл обжигает кожу холодом.

- Подавись, - бросает он и направляется к пассажирской двери.

Его шатает сильнее, чем прежде. Я обхожу машину, открываю заднюю дверь.

- Садитесь назад. Там безопаснее в случае столкновения.

- Я не езжу сзади, - упрямится он, хватаясь за край крыши. - Я не в такси.

- Сегодня вы ездите там, где я скажу, - я аккуратно, но твердо кладу ладонь ему на затылок, пригибая голову.

Это движение отработано до автоматизма. Контроль шейного отдела позвоночника - лучший способ заставить человека следовать за вектором силы. Он вваливается на заднее сиденье, бормоча проклятия. Его куртка расстегнута, рубашка выбилась из джинсов. Он выглядит как обломки кораблекрушения, выброшенные на берег.

Я наклоняюсь к нему. Запах алкоголя становится невыносимым. Я хватаю края его тяжелой кожаной куртки и с усилием застегиваю молнию до самого подбородка. Его пальцы пытаются перехватить мои руки, но я быстрее. Мои движения экономны и точны. Вдеть бегунок, потянуть вверх, зафиксировать.

- Что ты делаешь? - он пытается оттолкнуть мои руки.

- Фиксирую периметр, - я дергаю за ремень безопасности, перекидываю его через его грудь и защелкиваю замок. - Вы похожи на мешок с песком, Матвей. Если я резко заторможу, вы вылетите через лобовое стекло, а мне не нужны лишние пятна на обивке.

Я захлопываю дверь раньше, чем он успевает ответить. Тишина парковки поглощает звук удара металла о металл. Я обхожу машину, сажусь за руль. Кресло настроено под его рост, мне приходится пододвинуть его вперед. Мои ноги находят педали с той же уверенностью, с какой они находили опору на бревне. Мышечная память - это единственное, чему я доверяю. Она не умеет лгать и не поддается эмоциям.

Я нажимаю кнопку пуска. Двигатель отзывается утробным рыком. Вибрация передается через руль в ладони, поднимается выше к предплечьям. Хорошая машина. Слишком хорошая для человека, который не ценит собственную жизнь.

- Ты водишь как пенсионерка, я уверен, - раздается сзади его глухой голос. - Будешь соблюдать все знаки и мигать поворотниками за километр до поворота?

- Я буду вести так, чтобы сохранить целостность вашего тела и этого транспортного средства, - я включаю заднюю передачу. - А ваше мнение о моем стиле вождения имеет нулевой приоритет.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Он откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Его лицо в полумраке кажется бледным, почти прозрачным. В этот момент, когда он не паясничает и не пытается уколоть, он выглядит пугающе уязвимым. Как сложный механизм, у которого выдернули предохранитель.

Я начинаю маневр разворота. Руль идет туго, машина требует силы. Мне нравится это сопротивление. Это дает ощущение реальности.

Внезапно мое боковое зрение фиксирует движение. Вспышка.

Короткий, ослепительно белый импульс света в дальнем углу парковки, за бетонной колонной. Мой мозг обрабатывает информацию мгновенно: расстояние тридцать метров, угол сорок пять градусов, высота примерно полтора метра от пола. Это не отблеск фар и не технический свет.

Вспышка профессиональной камеры.

Я не торможу резко, чтобы не выдать свою реакцию. Мой пульс подскакивает на несколько ударов, но руки на руле остаются спокойными. Я плавно вывожу Porsche к выезду.

- У нас гости, Матвей, - говорю я, не оборачиваясь.

- М-м-м? - он едва приоткрывает один глаз. - Опять поклонницы? Скажи им, что автограф-сессия в морге.

- Папарацци. Колонна номер сорок два. Снимали, как я заталкивала вас в машину.

Матвей издает тихий, довольный смешок.

- Прекрасно. Завтра заголовки будут соревноваться в остроумии. Рок-звезда и его доминантка. Или: Падение кумира в объятия охраны. Тебе понравится слава, Алина. Она липкая, как дешевая газировка, и от нее так же трудно отмыться.

- Мне плевать на заголовки, - я прикладываю пропуск к терминалу на выезде. - Но мне не нравится, что я пропустила их появление. Это минус в мою статистику.

- Твоя статистика - это единственное, что тебя волнует? - он подается вперед, насколько позволяет ремень. - У тебя там, под ребрами, вообще что-то есть? Или там тоже титановая пластина, как в колене?

Я смотрю на него через зеркало. В его глазах - странный, лихорадочный блеск. Он хочет, чтобы я разозлилась. Он жаждет моей реакции, как наркоман дозы. Это его способ чувствовать себя живым - отражаться в чужой ярости или боли.

- Там мышцы, Матвей. Сердечная мышца, в частности. Она сокращается примерно шестьдесят раз в минуту в состоянии покоя. Сейчас чуть чаще из-за вашей болтовни.

Я выезжаю на ночную улицу. Город встречает нас неоном и редкими машинами. Дождь начинает моросить, оставляя на лобовом стекле мелкие, бисерные капли. Щетки работают с методичным звуком: вжик-вжик. Вжик-вжик.

Я веду машину плавно, чувствуя, как Porsche отзывается на малейшее движение стопы. Это почти как танцевать, если забыть о том, что мои танцы закончились на операционном столе под лампой, похожей на огромный немигающий глаз.

В моем левом колене начинает ныть. Глухая, тянущая боль, предвестник смены погоды или избыточного напряжения. Я игнорирую ее. Боль - это просто сигнал нервной системы о повреждении тканей. Сигнал можно подавить, если сосредоточиться на задаче.

Моя задача - довезти этот груз до точки Б.

- Знаешь, почему ты мне не нравишься? - Матвей снова заговорил. Его голос стал тише, в нем появилась вязкость. - Не потому, что ты зануда. И не потому, что ты сильнее меня.

- И почему же?

- Потому что ты напоминаешь мне о том, что всё имеет конец. Ты - живое доказательство того, что можно быть совершенством, а потом стать... этим. Функцией. Инструментом. Ты как призрак Рождества, которое уже никогда не наступит.

Я сжимаю руль чуть крепче. Кожа на руле скрипит под моими пальцами.

- Вы ошибаетесь, Матвей. Я не призрак. Я - реальность, с которой вам приходится считаться, пока вы не научитесь застегивать собственные штаны без посторонней помощи.

Мы едем по набережной. Огни отражаются в черной воде реки, создавая иллюзию двойного города. Один - твердый, каменный, другой - зыбкий, рассыпающийся от малейшего всплеска. Матвей сейчас в том, втором городе. И моя работа - не дать ему утонуть в собственных отражениях.

- Расскажи мне, - вдруг произносит он, и в его голосе нет обычной издевки. - Как это было? Тот самый момент, когда всё сломалось. Ты услышала звук? Или просто поняла, что гравитация победила?

Я смотрю на дорогу. Перед глазами на мгновение вспыхивает магнезия на ладонях. Запах спортзала - пот, резина, мел. Высокое бревно, узкое, как лезвие ножа. Воздух, свистящий в ушах во время сальто. И потом - приземление. Оно не было громким. Просто короткий щелчок, похожий на звук сломанной сухой ветки. И тишина. Самая страшная тишина в моей жизни, когда три тысячи человек в зале затаили дыхание, а я смотрела на свою ногу, которая больше мне не принадлежала. Она лежала под странным углом, как у сломанной куклы, и я не чувствовала боли. Только удивление. Огромное, всепоглощающее удивление: как такое совершенное устройство могло подвести в самый важный момент?