Луи Нильсон – Центр тяжести: Опора на двоих (страница 5)

Я накрываю его пледом, который нахожу на кресле. Плед пахнет лавандой и чем-то аптечным. Странное сочетание для этого места.

Возвращаясь на свой пост у стены, я чувствую легкое покалывание в колене. Старая травма напоминает о себе каждый раз, когда я долго нахожусь в статичном положении. Разрыв передней крестообразной связки. Три операции. Год в спортзалах, которые стали моими личными камерами пыток. Я помню тот звук, с которым колено сдалось. Это был не хруст, это был звон лопнувшей струны. В тот момент я поняла, что мой мир, выстроенный на безупречных прыжках и идеальных приземлениях, перестал существовать.

Я сажусь на пол, вытянув ногу. Спина касается холодной стены. В этом положении я могу просидеть еще три-четыре часа без потери концентрации.

Матвей на диване вздрагивает. Плед сползает с его плеча. Я не встаю, чтобы поправить его. Дистанция должна соблюдаться, даже когда объект спит. Особенно когда он спит.

Мой взгляд падает на его руку, свесившуюся с дивана. На запястье, чуть выше того места, где я его держала, виден старый шрам. Тонкая белая линия, пересекающая вены. Не профессиональный разрез, а скорее результат отчаянного, неаккуратного жеста.

Так вот почему агентство выделило ему личного телохранителя с медицинскими навыками. Они боятся не внешних угроз. Они боятся, что объект самоликвидируется до того, как истечет срок действия его контракта.

Я закрываю глаза на секунду, прислушиваясь к звукам квартиры. Гудение холодильника, шум вентиляции, отдаленный гул машин внизу. Мир - это набор векторов. Прямо сейчас главный вектор направлен вниз, в сторону энтропии. Моя задача - удерживать этот вектор в равновесии.

Грязно. Но я справлюсь.

Утро в Сити наступает внезапно. Свет рикошетит от соседних башен, заливая гостиную резким, безжалостным золотом. Матвей просыпается от этого света. Он садится на диване, обхватив голову руками. Его трапеция снова каменеет.

- Кофе, - хрипит он, не открывая глаз. - Скажи мне, что ты умеешь варить кофе, Алина. Иначе я уволю тебя прямо сейчас за профнепригодность.

- На кухне установлена профессиональная кофемашина, - отвечаю я, поднимаясь с пола. Колено отзывается тупой болью, но я не подаю вида. - Я изучила инструкцию, пока вы спали. Вам какой?

Он поднимает на меня взгляд. Его глаза красные, волосы спутаны, но на лице снова эта маска ленивого превосходства.

- Сделай такой, чтобы я почувствовал, что еще жив, - говорит он. - И добавь туда побольше льда. У меня такое ощущение, что в моей голове кто-то пытается играть на барабанах, используя мои нервные окончания вместо палочек.

Я иду на кухню. Мои движения экономны и точны. Зерна, вода, пар. Я чувствую его взгляд на своей спине. Он не смотрит на меня как на женщину. Он изучает меня как диковинный прибор, который он купил по ошибке и теперь не знает, куда воткнуть вилку.

- Знаешь, Алина, - говорит он, когда я ставлю перед ним стакан с ледяным американо. - Тот парень, который уволился через два часа... он оставил записку.

- Да? И что в ней было?

Матвей делает большой глоток, морщится от холода и смотрит на меня с какой-то странной, почти детской обидой.

- Он написал: Слишком много тишины. Он не выдержал того, что я не разговариваю сам с собой, когда думаю, что меня никто не слышит. А ты... ты сама - эта тишина. Ты как вакуумная упаковка. В тебе нет воздуха, только функция.

- Функция - это то, что спасает жизнь, когда воздух заканчивается, - отвечаю я.

- Ну-ну, - он откидывается на спинку дивана. - Посмотрим, на сколько тебя хватит. Мой хаос очень заразителен. Рано или поздно ты тоже захочешь что-нибудь разбить. Просто чтобы услышать звук, а не этот твой внутренний метроном.

Я смотрю на него. В его зрачках все еще плещется страх, но теперь он прикрыт новой порцией бравады. Объект номер один стабилен в своей нестабильности. Это база, от которой я буду строить свою стратегию на ближайшие недели.

- Мой метроном никогда не сбивается, Матвей, - говорю я. - У него батарейки из того же вольфрама, о котором вы говорили. Пейте кофе. Через сорок минут у входа будет машина. У вас съемки.

Он кривится, как от зубной боли, но стакан не отставляет. Мышечная память подсказывает мне, что этот день будет долгим. Соберись, Алина. Держи спину. Впереди еще триста шестьдесят четыре дня в этом персональном аду, где гравитация работает только для тех, кто боится упасть. А я уже падала. И я знаю, что самое страшное - это не удар. Самое страшное - это когда после удара тебе говорят: Вставай, у нас еще один подход.

И я встаю. Каждый раз.

Матвей допивает кофе и со звоном ставит стакан на стеклянный стол. Трещина на столешнице становится чуть длиннее. Я фиксирую это как новую переменную в уравнении безопасности. Мелочь, но из мелочей складывается катастрофа.

- Поехали, тень, - он поднимается, покачиваясь. - Пора показывать миру, как выглядит настоящий успех в обертке из качественного похмелья.

Я иду за ним к двери. Мой шаг идеально синхронизирован с его, но на полтакта быстрее. Я всегда должна быть на полшага впереди, даже если кажется, что я плетусь сзади. Это и есть работа. Быть щитом, который не чувствует боли. Быть механизмом, который не знает усталости.

Быть Алиной, которой больше не существует вне этого контракта.

ГЛАВА 3. ПЕРВАЯ ДИСТАНЦИЯ

Лифт спускается на минус второй уровень с тем едва уловимым ощущением невесомости, которое обычные люди называют легким дискомфортом в желудке, а я - изменением вектора вертикального ускорения. В замкнутом пространстве кабины запах Матвея становится плотным, почти осязаемым. Это смесь дорогого одеколона с нотами сандала, несвежего перегара и того специфического аромата адреналинового истощения, который я узнаю из тысячи. Так пахнут люди, которые привыкли сжигать себя ради картинки, забывая, что углеродный скелет имеет предел прочности.

Я стою в углу кабины, сместив центр тяжести на правую ногу. Левое колено после трех операций требует деликатного обращения, хотя внешне я выгляжу как монолит. Мой взгляд зафиксирован на зеркальной панели над его плечом. Матвей рассматривает свое отражение с той степенью отвращения, которую может позволить себе только очень красивый и очень пьяный мужчина. Его зрачки расширены, края радужки размыты. Фотореакция замедлена.

- Знаешь, Алина, у тебя лицо как у памятника чекисту, - цедит он, не поворачивая головы. - Такое же серое и полное праведного гнева. Тебе не говорили, что в твоем возрасте полезно иногда улыбаться? Мышцы лица атрофируются, если их не использовать по назначению.

- Мои мимические мышцы в порядке, Матвей, - отвечаю я, контролируя ровный тон. - Круговая мышца рта в тонусе, этого достаточно для артикуляции. Ваша задача сейчас - дойти до машины, не задев плечом дверной проем. Ширина проема девяносто сантиметров, ваш размах плеч примерно пятьдесят два. Математически вы проходите, физиологически - есть сомнения.

Он издает короткий смешок, который больше похож на сухой кашель. Двери лифта разъезжаются с мягким шипением. Бетонный воздух парковки ударяет в легкие смесью сырости и выхлопных газов. Здесь всегда на пару градусов холоднее, и моя кожа мгновенно реагирует мурашками. Я не поправляю куртку. Лишние движения - это шум.

Матвей шагает вперед. Его походка - это хаос. Амплитуда колебаний туловища превышает допустимые нормы. Он заваливается на пятки, и я вижу, как напрягаются его икроножные мышцы, пытаясь компенсировать потерю равновесия. Это плохой признак. Вестибулярный аппарат объекта в глубоком нокауте.

Мы подходим к его Porsche 911. Автомобиль выглядит в этом сером бетоне как инородное тело, как хирургический скальпель, брошенный в кучу строительного мусора. Ярко-красный, хищный, с низким клиренсом.

Матвей лезет в карман узких джинсов. Его пальцы двигаются неуклюже, он долго возится с ключом, и я слышу, как металл скребет по ткани. Наконец, он выуживает брелок и нажимает на кнопку. Машина приветственно мигает фарами.

- Я сам, - говорит он, и в его голосе прорезается та самая капризная нота, которая обычно предшествует скандалу. - Обожаю этот звук. Мотор - это единственное, что в этом мире не врет.

Он тянет руку к ручке водительской двери. Я делаю шаг, сокращая дистанцию до минимума. Мое плечо блокирует траекторию его движения. Я не толкаю его, я просто занимаю пространство, которое он считал своим. Это базовый принцип - позиционное доминирование.

- Ключи, Матвей, - говорю я тихо. - Вы не в состоянии управлять даже собственным центром тяжести, не говоря уже о машине мощностью в пятьсот лошадиных сил.

Он замирает. Его лицо оказывается в паре сантиметров от моего. Я чувствую жар, исходящий от его кожи. Он пытается сфокусировать взгляд на моих глазах, но его зрачки продолжают плавать.

- Ты забываешься, тень, - его голос становится вкрадчивым, опасным. - В контракте написано, что ты меня охраняешь, а не работаешь моей мамочкой. Отдай дорогу. Или я решу, что ты проявляешь избыточную физическую агрессию по отношению к нанимателю.

- В пункте 4.2 вашего контракта указано, что я имею право ограничивать вашу свободу передвижения, если существует прямая угроза вашей жизни или здоровью, - я не отступаю ни на миллиметр. Мои ступни плотно прижаты к бетону. Я чувствую каждый шероховатый выступ пола через тонкую подошву кроссовок. - Ваше текущее состояние - это прямая угроза. У вас нарушена координация, время реакции увеличено минимум в три раза. Вы убьете себя на первом же повороте. А мне потом писать отчеты. Я не люблю бумажную работу.