Луи Нильсон – Центр тяжести: Опора на двоих (страница 10)

- Грязно работаете, Игорь Викторович, - говорю я его же осанкой.

Он оборачивается мгновенно. Его реакция - ноль одна секунды. Профессионал. Он не тратит время на слова. Он сокращает дистанцию.

Первый удар идет в область печени. Я принимаю его на жесткий блок предплечьем. Кость в кость. Боль тупая, знакомая. Я не отступаю, я иду в клинч. Моя задача - лишить его пространства для маневра.

Он пытается ударить коленом. Я ухожу в сторону, вращаясь на левой ноге. Сустав протестует, но держит. Я перехватываю его руку. Тот самый захват, который я отрабатывала на фанате, но здесь нужно больше силы.

Он сильнее. Он намного сильнее меня. Его мышцы - это жгуты из стали. Он легко сбрасывает мой захват и бьет меня в челюсть. Голова откидывается назад, во рту появляется вкус железа.

Соберись! - кричит внутренний голос. - Держи дистанцию! Используй рычаг!

Я ныряю ему под руку, обхватываю его за пояс и использую всю инерцию своего тела, чтобы бросить его через бедро. Это прием из дзюдо, который я учила просто ради общего развития. Но сейчас он - моя единственная надежда.

Мы падаем вместе. Грохот в пустом коридоре звучит как взрыв. Я оказываюсь сверху, мои пальцы ищут его горло, но он перехватывает мои руки.

Мы замираем в этой нелепой, смертельной позе. Его глаза совсем близко. В них нет ненависти. Только профессиональное любопытство.

- Неплохо для гимнастки, - шепчет он. Его голос лишен эмоций. - Но у тебя левое колено не держит. Ты заваливаешься при каждом повороте.

Он делает резкое движение, и я чувствую, как его нога бьет точно в мой больной сустав. Боль такая острая, что мир на секунду гаснет. Я вскрикиваю, моя хватка слабеет.

Он сбрасывает меня с себя и встает. Я лежу на бетонном полу, прижимая руки к колену. Слезы сами катятся из глаз - не от горя, от чистого физиологического шока.

Он смотрит на меня сверху вниз. Не добивает. Просто стоит.

- Твой объект уже уехал, - говорит он. - Моя задача была - проверить охрану. Тест провален, Алина. Ты слишком эмоциональна. Ты реагируешь на провокации. Ты позволяешь объекту нарушать дистанцию.

- Кто ты? - выдавливаю я через силу.

- Твой новый кошмар. Или твой единственный шанс выжить в этой игре. Передай своему нанимателю, что первый уровень пройден. Но на втором - стреляют на поражение.

Он разворачивается и уходит в темноту. Я слышу,

ГЛАВА 5: ГРИМЕРКА

Я слышу, как его шаги затихают в глубине парковки, превращаясь в едва уловимую вибрацию бетона. В ушах все еще стоит звон, а левое колено пульсирует в ритме перегруженного процессора. Я не позволяю себе закрыть глаза. В гимнастике есть правило: если ты упала, ты должна встать до того, как судьи успеют поставить минус за артистизм. Даже если связка лопнула, как перетянутая струна. Я опираюсь на здоровую правую ногу, переношу центр тяжести на внешнее ребро стопы и медленно выпрямляюсь. Сустав щелкает - сухой, неприятный звук, похожий на хруст ломающегося карандаша. Грязно, Алина. Слишком много лишних движений. Соберись.

Через сорок минут я уже стою у двери гримерки номер восемь в Останкино. Обезболивающее еще не подействовало в полную силу, но я заблокировала очаг дискомфорта, вытеснив его в слепую зону сознания. Сейчас мир сузился до узкого коридора, пропахшего пылью, дешевым лаком для волос и предвкушением скандала. Внутри гримерки нарастает звуковая волна - голос Матвея, вибрирующий на грани ультразвука.

- Я просил воду комнатной температуры! Комнатной, ты понимаешь значение этого слова? Пятнадцать градусов - это не комната, это морг! - Рявкает он так, что дверь едва заметно дрожит в петлях.

Я захожу внутрь без стука. Мое тело работает в режиме энергосбережения: плечи опущены, лопатки сведены к позвоночнику, подбородок параллелен полу. Идеальная вертикаль. В центре комнаты мечется Матвей. Его движения лишены привычной ленивой грации. Он похож на неисправный гироскоп, который потерял точку опоры и теперь бьется о стенки собственного пространства. Ассистентка - бледная девушка с дрожащими пальцами - прижимает к груди бутылку воды, как гранату с выдернутой чекой.

- Уйди, - говорю я ей, не глядя.

Она проскальзывает мимо меня, обдавая запахом пота и страха. Матвей замирает. Он тяжело дышит, его грудная клетка расширяется неравномерно - правое легкое будто запаздывает. Избыточное напряжение в трапециевидной мышце, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Он смотрит на меня, и в его глазах нет привычной издевки, только мутный, нерафинированный гнев, направленный в никуда.

- О, явилась, - цедит он. - Наша железная леди. Тебе тоже принести холодную воду? Чтобы ты могла заморозить остатки своих чувств?

- Тебе нужно выйти в эфир через двенадцать минут, - мой голос звучит ровно, как метроном. - Пульс около ста десяти. Гормональный фон перегружен кортизолом. Ты не сможешь держать лицо перед камерами, если не снизишь мышечный тонус.

- Пошла ты со своим тонусом, Алина. Ты знаешь, что меня бесит больше всего? Твоя эта манера разговаривать со мной как с неисправным пылесосом. Я - человек. У меня может быть плохое настроение. У меня может быть чертов срыв!

Он делает резкий выпад в сторону столика с косметикой. Его рука описывает широкую дугу. Я вижу вектор движения за доли секунды до того, как он достигает цели. Он хочет что-то сбросить, разрушить, нарушить стерильность этого пространства. Его кулак врезается в большое зеркало, обрамленное яркими лампочками.

Звук удара получается плотным, сочным. Стекло не просто трескается - оно взрывается, разлетаясь на сотни острых фрагментов. Я даже не моргаю, хотя один осколок пролетает в сантиметре от моей щеки. Матвей замирает, его рука остается прижатой к разбитой поверхности. Секунда тишины. Потом по зеркалу начинает ползти тонкая красная змейка. Кровь выглядит неестественно яркой в свете гримерных ламп.

- Эстетично, - комментирую я, делая шаг к нему. - Но крайне непрактично. Ты повредил кожные покровы и, судя по углу удара, мог задеть надкостницу.

Он медленно оборачивается. Его лицо бледнеет, становясь почти серым. Он смотрит на свою руку так, будто она ему больше не принадлежит. Типичная реакция на внезапную физическую боль после эмоционального пика - сенсорная перегрузка.

- Черт, - шепчет он. Весь его пафос испаряется, оставляя после себя только испуганного мальчишку, который заигрался в бога. - Оно... оно сильно течет?

- Сядь.

Это не просьба. Это команда, которую я обычно давала себе перед выполнением сложного соскока. Матвей послушно опускается в кресло. Его тело обмякло, исчезла та пружинистая агрессия, которая делала его опасным. Теперь он просто груда неправильно уложенных костей и мышц.

Я достаю аптечку из сумки. Мои пальцы работают автономно, с хирургической точностью. Вата, антисептик, стерильные салфетки. Я не чувствую к нему жалости. Жалость - это лишний вес, она замедляет реакцию. Я вижу только поврежденный механизм, который нужно привести в рабочее состояние до начала трансляции.

- Дай руку, - я протягиваю ладонь.

Он колеблется, его пальцы подрагивают. Я перехватываю его запястье. Кожа у него тонкая, горячая, под ней отчетливо видна пульсация лучевой артерии. Слишком быстро. Ритм рваный. Я фиксирую его кисть, заставляя развернуться к свету. В ладони застряло несколько мелких осколков, самый крупный вошел в основание большого пальца под углом сорок пять градусов.

- Будет щипать, - предупреждаю я, обильно смачивая салфетку антисептиком.

- Ты всегда такая? - Он пытается вернуть себе привычный циничный тон, но голос подводит, срываясь на хрип. - Никаких "ой, боже мой", никаких охов? Тебе вообще не бывает неприятно смотреть на кровь?

- Кровь - это просто жидкость с высоким содержанием железа и лейкоцитов, - я аккуратно извлекаю первый осколок пинцетом. - В гимнастическом зале кровь на снарядах - это норма. Если ты сорвал мозоль на брусьях, ты просто вытираешь ее о трико и продолжаешь программу. Иначе ты не в команде.

Я чувствую, как его мышцы напрягаются под моими пальцами, когда спирт касается открытой раны. Он не отдергивает руку - я держу крепко, блокируя локтевой сустав. Это профессиональный захват, исключающий любое несанкционированное движение.

- Ты монстр, Алина, - шепчет он, глядя, как я методично очищаю его кожу. - Красивый, функциональный монстр. Тебя вообще учили, что людей нужно иногда... жалеть? Ну, там, погладить по голове, сказать, что все будет хорошо?

- Ложь не входит в мой контракт, - я вытаскиваю самый крупный осколок. Матвей резко втягивает воздух сквозь зубы. Его свободная рука вцепляется в подлокотник кресла так, что кожа на костяшках натягивается до прозрачности. - "Все будет хорошо" - это фраза для тех, кто не готов нести ответственность за свои действия. Ты ударил зеркало. Законы физики сработали безупречно. Стекло оказалось тверже твоей кожи. Это логический финал.

- Ты просто невыносима, - он закрывает глаза, откидывая голову на спинку кресла. - Знаешь, я ведь специально это сделал. Хотел посмотреть, как ты дернешься. Как в тебе проснется хоть что-то живое. А ты... ты просто обрабатываешь рану, как будто я - кусок мяса на разделочной доске.

- Если ты хотел моей реакции, тебе стоило выбрать более эффективный способ. Самоповреждение - это признак слабости контроля. Ты не можешь управлять ситуацией вокруг, поэтому пытаешься управлять болью внутри себя. Это примитивный механизм защиты. Грязно.