Луи Нильсон – Центр тяжести: Опора на двоих (страница 12)

- Ну, я же говорил, - его голос разносится по всей студии через петличку. - Она абсолютно безжалостна.

Охрана забирает парня. Ведущая начинает что-то лепетать про "беспрецедентные меры безопасности". Массовка взрывается аплодисментами - они думают, что это часть шоу. Постановка. Сценарий.

Я выпрямляюсь. Колено горит так, будто в него залили расплавленный свинец. Я чувствую, как по ноге ползет что-то теплое - видимо, шов на брюках не выдержал и лопнул, а вместе с ним и кожа на старом шраме.

Матвей подходит ко мне. Он игнорирует операторов, игнорирует ведущую. Он останавливается в шаге от меня и смотрит вниз, на мою ногу.

- Ты в порядке? - Шепчет он так тихо, что слышу только я.

- Дистанция, Матвей, - отвечаю я, сжимая зубы. - Вернись на место. Эфир еще не закончен.

- К черту эфир. Ты истекаешь кровью.

Он протягивает руку, ту самую, забинтованную, и на мгновение касается моего плеча. Это касание - как короткое замыкание. Мышечная память орет об опасности, о нарушении границ, о необходимости ударить. Но я не двигаюсь. Я смотрю в его глаза и вижу в них то, чего не было в гримерке. Там нет цинизма. Там нет маски.

Там только страх. За меня? Или за то, что его единственная опора оказалась такой же хрупкой, как и он сам?

- Сядь на место, - повторяю я, и мой голос на этот раз дает осечку, становясь чуть тише, чем нужно.

Он медленно отступает. Шоу продолжается, но атмосфера в студии изменилась. Теперь это не просто интервью рок-звезды. Это хроника крушения, которое происходит в прямом эфире, хотя никто, кроме нас двоих, этого не понимает.

Оставшееся время я провожу в режиме автопилота. Я не слышу вопросов и ответов. Я считаю секунды до конца блока. Каждая минута - это испытание для моей опорно-двигательной системы. Я чувствую, как тело начинает дрожать - мелкий, едва заметный тремор, предвестник шока.

Когда наконец звучит команда "Снято!", и свет софитов гаснет, я не жду Матвея. Я разворачиваюсь и иду к выходу. Каждый шаг - это победа воли над материей. Я не хромаю. Я не должна хромать.

В коридоре меня догоняет ассистентка.

- Алина, там Матвей Александрович просил...

- Пусть идет к машине, - бросаю я через плечо. - Я буду ждать у входа.

Я захожу в женский туалет и запираю дверь. Только здесь я позволяю себе опереться на раковину и взглянуть на ногу. Черная ткань брюк пропиталась кровью. Грязно. Непрофессионально. Я достаю из сумки остатки бинта и антисептик.

Руки дрожат. Это бесит меня больше всего. Я - инструмент. Инструмент не должен дрожать. Я смотрю в зеркало над раковиной. Бледная кожа, темные круги под глазами, плотно сжатые губы. Я выгляжу как человек, который только что пережил автокатастрофу, но отказывается это признать.

- Соберись, - шепчу я своему отражению. - Ты просто выполняешь работу. Ты - щит. Щиту не бывает больно.

Я смываю кровь холодным мылом. Вода окрашивается в розовый, закручиваясь воронкой в сливе. Это просто жидкость с высоким содержанием железа. Просто физиология.

Когда я выхожу из туалета, Матвей стоит в коридоре. Он привалился спиной к стене, скрестив руки на груди. Он ждал меня.

- Ты долго, - говорит он. В его голосе нет прежней лени. Он звучит натянуто, как тетива.

- Были технические неполадки. Машина подана. Нам нужно ехать на следующую локацию.

- Никаких локаций. Мы едем домой.

- У тебя в графике ужин с продюсерами и...

- Я сказал - домой, Алина. Ты едва стоишь на ногах. Не надо строить из себя терминатора. Это выглядит жалко.

- Мое состояние не...

- Замолчи, - он делает шаг ко мне, и на этот раз я не успеваю отстраниться. Он перехватывает мою руку выше локтя. Его хватка неожиданно сильная, уверенная. - Пошли. Это не обсуждение. Это приказ клиента. Разве ты не должна слушаться?

Я смотрю на его забинтованную руку, сжимающую мой локоть. Две травмы, встретившиеся в одном коридоре. Хаос, пытающийся структурировать боль.

- Хорошо, - говорю я. - Домой.

Мы идем к выходу. Он не отпускает мою руку, и я ловлю себя на мысли, что его поддержка действительно облегчает нагрузку на колено. Это нарушение всех протоколов. Это опасно. Это близость, которой я боялась больше, чем любого нападения.

На улице идет дождь - мелкий, колючий, октябрьский. Воздух пахнет мокрым асфальтом и выхлопными газами. Мы садимся в машину, и в закрытом пространстве салона запах его парфюма становится почти удушающим.

Матвей молчит всю дорогу. Он смотрит в окно, где мелькают огни ночного города. Его профиль кажется высеченным из камня - резкие углы, прямая линия носа, плотно сжатые губы. Он больше не играет.

Когда мы подъезжаем к его дому, он первым выходит из машины и открывает мне дверь. Это жест, который не вписывается в его образ эгоцентричного подонка.

- Я сама, - говорю я, пытаясь встать.

- Просто прими помощь, Алина. Мир не рухнет, если ты один раз на кого-то обопрешься.

Он протягивает мне руку. Я смотрю на его ладонь - ту самую, которую я бинтовала час назад. На белом бинте проступило маленькое красное пятно. Он сорвал рану, когда тащил меня по коридору.

Я вкладываю свою ладонь в его.

Мы поднимаемся в лифте в полном молчании. Зеркальные стены отражают нас - двух сломанных людей, которые пытаются казаться целыми. Я вижу, как он смотрит на наше отражение. В его глазах нет издевки. Только странная, тихая печаль.

В квартире он ведет меня не в гостиную, а в свою спальню.

- Сядь здесь, - он указывает на кровать.

- Матвей, это неуместно. Я должна проверить периметр и...

- Сядь. Пожалуйста.

Слово "пожалуйста" звучит в его устах как иностранное. Неловко, непривычно. Я подчиняюсь. Матрас мягкий, он прогибается под моим весом, заставляя мышцы спины наконец расслабиться.

Матвей уходит и возвращается через минуту с тазом теплой воды и новой аптечкой. Той самой, дорогой, которую ему подарили фанаты.

- Теперь моя очередь, - говорит он, опускаясь на колени передо мной.

- Ты не умеешь, - я пытаюсь забрать у него антисептик.

- Я умею смотреть, как это делаешь ты. У меня хорошая визуальная память.

Он берет мою ногу и начинает аккуратно закатывать шта

ГЛАВА 6. ТУРБУЛЕНТНОСТЬ

Штанина джинсов, которую он закатывал в своей спальне всего три часа назад, до сих пор кажется мне тяжелее другой. Левая нога помнит его пальцы. Это было технически неверное действие. Его движениям не хватало точности, он избыточно давил на края раны, нарушая капиллярный кровоток, но я не отстранилась. Мой внутренний тренер орал: Грязно. Нарушение дистанции. Контролируй периметр. Но я сидела на краю его огромной кровати, смотрела на макушку Матвея и высчитывала угол наклона его головы. Он выглядел как человек, который пытается починить сложный прибор, не имея инструкции, и боится, что тот взорвется у него в руках.

Сейчас мы на высоте одиннадцати тысяч метров. Салон частного джета пахнет дорогим антисептиком, кожей и тем специфическим стерильным воздухом, который бывает только в бизнес-авиации. Я сижу в кресле через проход от него. Моя спина образует идеальную вертикаль с углом наклона спинки. Мышцы кора в легком тонусе. Это привычка, которую не вытравить никакими травмами: даже если мир рушится, твой центр тяжести должен оставаться неподвижным.

Матвей не смотрит на меня. Он вообще ни на что не смотрит. Его взгляд зафиксирован в одной точке на переборке между кабиной пилотов и салоном. В правой руке он сжимает стакан с виски, но лед внутри даже не звякает. Его предплечье напряжено. Я вижу, как вздулась вена на сгибе локтя. Статическое напряжение такой интенсивности обычно предшествует либо взрывному рывку, либо судороге.

- Тебе стоит расслабить трапецию, Матвей, - говорю я, не меняя интонации. - Ты блокируешь кровоснабжение головного мозга. Через десять минут у тебя начнется мигрень.

Он медленно поворачивает голову. Его речевая маска циника слегка сползла, обнажая что-то острое и злое.

- О, проснулся наш домашний мануальщик, - его голос звучит тише обычного, с той самой ленивой растяжкой, за которую фанатки готовы отдавать почку. - Алина, детка, ты не могла бы просто посидеть красиво? Твой функционал сейчас - быть декоративным элементом системы безопасности. Не надо анализировать мой кровоток. Он в полном порядке.

- Твой пульс в районе девяноста, хотя ты просто сидишь, - я игнорирую его шпильку. - Ты вцепился в подлокотник так, будто пытаешься выдавить из него масло. Угол сгиба фаланг пальцев критический. У тебя фобия?

- У меня аллергия на тупые вопросы, - он делает глоток, и я замечаю, как едва заметно дрожит его кадык.

Самолет слегка подрагивает. Это даже не турбулентность, просто работа двигателей и сопротивление воздушных масс. Но для Матвея это, кажется, сигнал к началу конца. Он замирает. Весь его скелет превращается в жесткую, негибкую конструкцию. С точки зрения биомеханики он сейчас - хрупкая статуя. Любой резкий толчок просто сломает его, потому что он не амортизирует.

- Мы входим в зону облачности, - произносит голос пилота из динамиков. - Просим пристегнуть ремни и оставаться на своих местах.

Джет резко проваливается вниз. Это длится не более секунды, обычная воздушная яма, потеря высоты метров на двадцать. Мое тело реагирует мгновенно: я группируюсь, позвоночник пружинит, гася инерцию. Мой мозг автоматически отмечает: вектор силы направлен вертикально вниз, ускорение свободного падения компенсировано напряжением бедер.