Луи Нильсон – Геометрия падения: Асимметрия чувств (страница 3)

- Эти стулья расставлены согласно утвержденному плану рассадки, - я скрещиваю руки на груди. Моя спина - это бетонная стена. - И они останутся здесь до окончания свадебного банкета.

Виктория смотрит на меня с легким сожалением, как на душевнобольную.

- Господин Волков распорядился очистить центральную часть зала. Мы поставим здесь круглый стол. Декорации можно передвинуть к стенам, если они вам так дороги.

- Если вы прикоснетесь хоть к одной ленте, я вызову полицию и заявлю о порче имущества стоимостью в несколько миллионов, - я делаю шаг навстречу. Я чувствую, как мои мышцы наливаются свинцом. Готовность к атаке.

Виктория вздыхает и достает телефон.

- Тимур Игоревич, у нас возникло препятствие.

Я стою, не двигаясь. Я - статуя. Я - ось, вокруг которой должен вращаться этот мир, чтобы не разлететься на куски.

Через две минуты в зале снова появляется Тимур. Он уже без пиджака, рукава рубашки закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. Это делает его еще более опасным. Он больше не просто "человек в костюме", он - хищник, который перешел в активную фазу охоты.

- Эмилия, вы испытываете мое терпение, - говорит он, останавливаясь в паре шагов. - А это ресурс, который у меня заканчивается быстрее, чем срок годности ваших лилий.

- Ваше терпение - это не моя забота, - я смотрю на его предплечья. Там видна тонкая вена, которая пульсирует в такт его словам. - Моя забота - интересы моих клиентов. И я не позволю вам превратить их праздник в цирк для обиженных супругов.

Тимур делает резкое движение - я даже не успеваю среагировать, сказывается отсутствие практики. Он хватает один из стульев за спинку и с грохотом отшвыривает его в сторону. Звук удара дерева о дерево резонирует в моей груди, как физическая боль.

- Вы видите? - он указывает на место, где стоял стул. - Мир не рухнул. Симметрия нарушена, но потолок все еще на месте. Перестаньте цепляться за свои линейки, Эмилия. Это выглядит жалко.

- Жалко? - я подхожу к нему вплотную. Мое лицо почти касается его груди. - Жалко - это выкупать старые особняки, чтобы тешить свое эго и разрушать чужие мечты. Что случилось, Тимур? Вас бросили у алтаря? Или ваша мать предпочитала интерьер вашим чувствам? Почему вы так ненавидите красоту?

Его взгляд мгновенно меняется. Холод сменяется чем-то острым, обжигающим. Он берет меня за плечо - не больно, но властно, фиксируя на месте.

- Вы ничего не знаете о красоте, - цедит он сквозь зубы. - Красота - это честность. А то, чем занимаетесь вы, - это мошенничество. Вы берете деньги за иллюзию безопасности, которой не существует. И если вы сейчас не прикажете своим людям убрать этот хлам, я сделаю это сам. И поверьте, я не буду заботиться о сохранности ваших лепестков.

Я чувствую, как его пальцы сжимают мое плечо. Через ткань блузки я ощущаю тепло его кожи. Это пугает меня больше, чем его угрозы. Мой контроль дает трещину. Я чувствую, как внутри начинает подниматься волна, которую я подавляла годами. Это не ярость. Это страх. Тот самый страх маленькой девочки, которая смотрит на разбитую вазу и понимает, что теперь все будет по-другому. И ничего нельзя исправить.

- Отпустите меня, - шепчу я.

Он медленно разжимает пальцы. Его взгляд смягчается на долю секунды, и в этой паузе я вижу в его глазах отражение своей собственной боли. Он тоже ее видит. Он единственный, кто смотрит не на мой идеальный макияж и не на мою прямую спину. Он смотрит туда, где под ребрами бьется пойманная птица моего отчаяния.

- У вас час, Эмилия, - говорит он уже тише. - Только один час. Потом сюда придут люди, которым не нужны ваши цветы. Им нужна правда. И я им ее дам.

Он уходит, и на этот раз я не пытаюсь его остановить. Я опускаюсь на тот самый стул, который он не отшвырнул. Мои ноги больше меня не держат. Центр тяжести потерян.

Я смотрю на свои руки. Они все еще дрожат. Я хватаю лазерную рулетку и направляю луч на противоположную стену. Красная точка дрожит, прыгает по лепнине, как обезумевший пульс.

Сорок два метра. Сорок два метра между мной и полным крахом.

Я должна позвонить Карине. Но вместо этого я набираю номер своей матери. Она не отвечает. Она никогда не отвечает, когда мне нужно услышать что-то, кроме критики моего произношения или выбора цвета для ее новой гостиной.

Я встаю. Мое тело слушается меня с трудом, как после многочасовой тренировки на износ. Мышечная память диктует: держи спину. И я держу.

- Ребята, - обращаюсь я к техникам, которые замерли у колонок. - Сдвиньте стулья. Освободите центр.

- Но Эмилия... - начинает один из них.

- Делайте, что я сказала! - мой голос звучит как хлыст. - Мы меняем композицию. У нас будет... динамическая инсталляция.

Я не знаю, что я несу. Я просто пытаюсь сохранить лицо, пока мой фундамент уходит в землю. Я подхожу к цветочной арке и начинаю срывать лилии. Одна за другой. Белые лепестки падают на пол, как хлопья снега в замедленной съемке. Я работаю быстро, безжалостно. Мои пальцы пахнут этим тяжелым, удушливым ароматом.

Если Тимур хочет правды, он ее получит. Но это будет моя правда. Изложенная на моем языке геометрии и ритма.

Я закончу этот день. Я проведу эту свадьбу, даже если мне придется держать этот потолок руками.

Через полчаса центр зала пуст. Стулья выстроены вдоль стен идеальными рядами, похожими на солдат перед парадом. Арка лишена цветов, остался только голый металлический каркас - графичный, жесткий, честный.

Я стою в центре этого пустого пространства и жду. Я слышу голоса в коридоре. Тимур возвращается. С ним люди. Я слышу шарканье ног, тяжелые вздохи, обрывки фраз о документах и алиментах.

Они заходят в зал. Пять пар. Десять человек, которые когда-то тоже стояли перед алтарем и верили в "долго и счастливо". Сейчас они выглядят

ГЛАВА 2: Право на демонтаж

Они заходят в зал. Пять пар. Десять человек, которые когда-то тоже стояли перед алтарем и верили в -долго и счастливо-. Сейчас они выглядят как массовка из фильма про зомби-апокалипсис, только вместо лохмотьев на них вполне приличный кэжуал, а вместо жажды плоти - глухое, вымороженное раздражение. Я стою у голого металлического каркаса арки, и мои пальцы все еще зудят от липкого сока лилий. Это физическое ощущение грязи на коже помогает мне держать спину. Прямая линия позвоночника - это мой единственный способ не рассыпаться на пиксели. В художественной гимнастике нас учили: если ты теряешь вертикаль, ты теряешь баллы, ты теряешь лицо, ты теряешь все.

Тимур идет впереди них. Его походка - это серия идеально выверенных, тяжелых шагов. Он не идет, он вбивает сваи. Каждое движение его плеч говорит о том, что это пространство теперь принадлежит ему по праву сильного. Он не смотрит на меня, он смотрит сквозь меня, словно я - досадное пятно на объективе, которое мешает сфокусироваться на главной цели. Его голос разрезает тишину зала, как гильотина.

- Рассаживайтесь, - бросает он группе. - Стулья стоят по периметру не для красоты. Нам нужно обсудить графики разделения имущества до того, как приедут ваши адвокаты.

Я чувствую, как у меня дергается веко. Это нарушение симметрии. Пять пар, десять человек, и они начинают растекаться по моему идеально выстроенному залу, как ртуть. Одна женщина, в слишком тесном бежевом тренче, садится на край стула так, будто он заминирован. Ее тушь немного потекла в уголках глаз, и это создает визуальный шум, который заставляет меня сжимать кулаки. Я хочу подойти и вытереть ей лицо мицеллярной водой, просто чтобы восстановить четкость линий.

- Тимур, - мой голос звучит ровно, хотя в груди все стянуто тугим узлом, как при неправильном приземлении на ковер. - У нас здесь через три часа начинается церемония. Цветы демонтированы по твоему... требованию, но это не значит, что зал превратился в приемную бюро по разводам.

Он наконец поворачивает голову. Его глаза - два холодных объектива. Он оценивает мою позу, мои испачканные соком руки, мой пучок, который наверняка уже растрепался. Для него я - просто неисправный элемент декора.

- Твоя церемония, Эмилия, - это театральная постановка с нулевым КПД, - говорит он, и его голос звучит как скрип ножа по стеклу. - Эти люди - реальность. Они пришли сюда, чтобы официально признать, что их -эстетически безупречный акт- закончился крахом. Я экономлю их время. И свое.

- Ты портишь мою статистику, - я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию. Моя мышечная память требует атаки. - Ты вводишь этих людей в пространство, которое было спроектировано для созидания. Это как привести скотобойню в оперный театр. Нарушение функционального назначения помещения.

Тимур усмехается. У него жесткие губы, лишенные какой-либо мягкости.

- Оперный театр? Скорее, ярмарочный балаган. Твои лилии пахли как похоронное бюро, так что я оказал тебе услугу. Пройдем в кабинет. Мне нужно, чтобы ты подписала акт приема-передачи части оборудования, которое я намерен утилизировать.

Он разворачивается, не дожидаясь ответа. Это его манера - бросить фразу и уйти, будучи уверенным, что за ним последуют. Я стою секунду, чувствуя, как по ногам тянет холодом от сквозняка. Зал кажется огромным и пустым без цветов. Металлический скелет арки выглядит как клетка.

Я иду за ним. Мои шаги по паркету звучат суше и резче, чем обычно. Я стараюсь попадать в ритм его шагов, чтобы не казаться ведомой, но он идет слишком быстро, ломая мой тайминг. Мы проходим через анфиладу комнат, где еще вчера мои декораторы развешивали хрустальные подвески, и заходим в бывшую библиотеку, которую Тимур уже успел превратить в свой штаб.