Луи Буссенар – Капитан Сорви-голова. Гамбусино (страница 66)

Солдат нахмурился.

– Неважная рекомендация, приятель! – сказал он. –

Сеньора Очоа сильно подозревают в тайном сочувствии бунтовщикам.

– Это подлая клевета! – воскликнул студент. – Сеньор

Очоа – почтенный человек, который не занимается политикой.

– Весьма возможно, но это уж дело нашего начальства.

– С этими словами он открыл ворота.

117 Алькальд – глава сельской общины, староста.

Студент уже готов был въехать в крепость, но часовой взял мула за повод:

– Послушайте! Не знаю почему, но вы мне понравились, даю слово Руиса Ортега! – а это мое имя. Прежде чем мы расстанемся, я бы хотел дать вам добрый совет.

– Раз он исходит от вас, я приму его с радостью, – ответил молодой человек, наклоняясь с лукавым видом к шее мула.

– По-моему, вы славный малый, и мне было бы досадно, если бы вы попали в беду. Вы молоды, сильны, здоровы…

Поверьте мне, бросьте в огонь эту ужасную рясу – в ней только ворон пугать – и наденьте мундир. Это будет для вас выгоднее во всех отношениях.

– Благодарю вас, сеньор солдат, – с тонкой усмешкой сказал студент. – Никто не может предвидеть будущего.

Быть может, я последую вашему совету гораздо скорее, чем вы думаете.

– И умно сделаете. Ведь это единственно возможное ремесло, к тому же доходное, особенно в наше время.

– Прощайте, сеньор солдат!

– До свидания, сеньор студент!

Часовой закрыл ворота и снова зашагал, очень довольный тем, что это происшествие нарушило монотонную скуку дежурства; а молодой человек поехал мелкой рысью по боковой улице селения.

В Мексике в разгар дня жара настолько нестерпима, что улицы городов и деревень совершенно пустеют. Жители прячутся в домах, ища прохлады; однако в этих жилищах, как бы плотно они не были закрыты, ощущается биение жизни: пение, смех, аккорды гитары вырываются из-за занавесок и решетчатых ставен; чувствуется, что город не умер, он только спит, – и стоит лишь подуть вечернему ветру, как разом откроются все двери и окна и временно остановившаяся жизнь отовсюду вырвется наружу и опять войдет в свое русло.

В этот день, несмотря на то, что самая сильная жара уже прошла, все дома оставались закрытыми, улицы пустынными, и только цокот копыт мула по острым булыжникам нарушал мертвую тишину, царившую в крепости.

Проехав несколько улиц, путешественник услышал неясный, усиливающийся с каждым мгновением шум, похожий на звуки празднества или гул мятежа. Крик, смех, рыдания, мольбы, веселые песни сопровождались резкими звуками гитар, выстрелами, военными командами, топотом лошадей…

– А! Кажется, я наконец пойму, в чем дело! – глухо сказал молодой человек.

И, решительно повернув в узкую улицу, он почти тотчас же выехал на Главную площадь.

Там его глазам представилось зрелище – и неожиданное и необычайное.

В центре этой площади отряд, состоящий примерно из двухсот пятидесяти испанских всадников, – которых мексиканцы в насмешку называли тамариндос118 из-за желтого цвета их мундиров, – разбил временный лагерь.

Эти солдаты наводили ужас на несчастных обитателей покоренных городов и деревень; грабежи, пожары и насилия были еще самыми незначительными их грехами, –

они оставляли после себя развалины и трупы.

118 Тамариндо – тропическое дерево с желтыми цветами.

Костры, в которые солдаты бросали обломки мебели, стропила и балки разрушенных домов, окрашивали стены зданий на площади красноватым отблеском.

Солдаты, удобно развалившись в креслах, заставляли индейцев прислуживать себе, награждая их сильными ударами чикоте по плечам и спинам для того, как, смеясь, говорили испанцы, чтобы разбудить их.

Лошади, стоя по брюхо в соломе, жадно поедали маис и альфальфу119, отнятые солдатами у асиендадо120.

Командир отряда, сидевший у входа в церковь в компании офицеров с лицами висельников в изодранных мундирах, судил испуганных и дрожащих жителей, которых солдаты непрерывно сгоняли на площадь.

Этих несчастных, чья вина была выдуманной и именно поэтому еще более достоверной в глазах случайных судей, чаще всего приговаривали к громадному штрафу, который они обязаны были внести немедленно, под угрозой повешения.

В том, что угроза эта была вполне реальной, можно было убедиться, переведя взгляд на балконы домов, где уже висело множество трупов.

В ту минуту, когда студент-богослов остановился на углу площади, перед грозным трибуналом предстали два человека, приведенные полупьяными солдатами.

Эти новые обвиняемые были: алькальд селения дон

Рамон Очоа и священник местной церкви дон Хосе Антонио Линарес.

119 Альфальфа (исп.) – испанский клевер, люцерна.

120 Асиендадо – владелец асиенды. крупного поместья.

Оба они держались твердо и с достоинством, но не вызывающе.

Студент-богослов увидел их. Мгновенно приняв решение, он спешился и, ведя мула на поводу, смело пошел вперед; там, отогнав ударами чикоте нескольких лошадей, он привязал своего мула около самой большой кучи альфальфы и маиса, после чего спокойно направился в сторону церкви.

Молодой человек проделал все это так непринужденно, что никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Благодаря своей одежде он без труда проскользнул между группами пьющих и пляшущих людей и остановился за спиной священника; последний не заметил его, озабоченный тем критическим положением, в которое он попал.

Начался допрос обвиняемых.

– Вы – алькальд, а вы – священник этой деревни? –

спросил командир, обращаясь по очереди к обоим.

– Да, сеньор капитан, – ответили они с поклоном.

– Я получил сведения о вас, – сказал офицер, гневно теребя ус. – Они исходят от преданных слуг короля, а потому заслуживают доверия. Вас называют проклятыми бунтовщиками, карай121!

– Это ложный донос! – твердо сказал алькальд. – Мы –

верные слуги. Да и вообще здесь никто не занимается политикой.

– Когда в стране восстание, честные люди не смеют оставаться нейтральными! – громовым голосом сказал офицер. – Кто не за короля – тот против него!

121 Карай! – Черт возьми! Вообще возглас, выражающий удивление, досаду, восхищение.

– Это нелогичный вывод, – пожав плечами, ответил алькальд.

– Что? – сказал капитан, метнув на него косой взгляд. –

Этот чудак, кажется, позволяет себе рассуждать?

– Зато вы… не рассуждаете, вы просто убиваете.

– В чем нас обвиняют? – спросил священник, поняв, что алькальд своими ответами осложняет их и без того опасное положение.

– А-а! Сеньор падре! – со злой насмешкой продолжал офицер. – Вы хотите знать, какие вам предъявляются обвинения? Не так ли?

– Признаюсь, сеньор капитан, – спокойно ответил священник, – я был бы счастлив узнать это, чтобы иметь возможность ответить и доказать ложность этих обвинений.

– Ну хорошо. Слушайте. Вы обвиняетесь в сношениях с инсургентами.

– Это очень неопределенно, – возразил священник.

– Есть и еще кое-что.

– Что же?