Луи Буссенар – Капитан Сорви-голова. Гамбусино (страница 65)
– Да ведь говорят, что современная пуля отличается гуманностью, – насмешливо заметил Фанфан.
– Не слишком-то доверяйте этим толкам, – продолжал
Дуглас. – Как бы там ни было, но эти пули вкупе с переутомлением так расшатали ваши организмы, что полное выздоровление наступит не раньше как через пять-шесть месяцев. А до тех пор, надеюсь, эта проклятая война окончится.
Предсказания доброго доктора исполнились лишь наполовину. Прошло уже четыре месяца, как мы с ним простились. Мы почти поправились, но война вспыхнула с новой силой. А мы все сильнее чувствуем себя пленниками. Дело в том, что по мере нашего выздоровления милые друзья-англичане стали, по меткому выражению Фанфана, все туже нас «завинчивать».
И вот, наконец, нас так «завинтили», за нами так следят, столько пар глаз сторожат каждое наше движение, что бегство почти невозможно. Но все-таки мы попытаемся.
Хитрые англичане предлагали нам свободу под честное слово. Благодарим покорно! Это значит быть своим собственным тюремщиком, изо дня в день расходовать всю свою бурную энергию только на то, чтобы заставлять себя отказываться от самого пылкого своего желания. Нет, на это мы не согласны.
Не колеблясь ни секунды и повинуясь одному и тому же порыву, мы оба решительно отказались. Что же за этим последовало? Очень простая вещь: лазарет превратился в тюрьму. А так как больничная клетка кажется нашим тюремщикам не вполне надежной, нам предстоит заманчивая перспектива недели через две отправиться на понтоны. А
быть может, и на остров Цейлон или на мыс Доброй
Надежды.
Но поживем – увидим… О! Какую великую силу ощущает в себе человек, решивший отдать свою жизнь священному делу борьбы за свободу! Проще говоря, при первом же удобном случае мы постараемся бежать.
И пусть даже я и погибну при этом, по крайней мере, я умру с мыслью об исполненном долге, с сознанием, что я умираю как достойный сын той Франции, которая так часто проливала свою кровь за слабых и угнетенных.
Но я не погибну…
Если предчувствие не обманывает меня, дорогая сестра, ты еще кое-что услышишь о своем брате, который более чем когда-либо горит желанием оправдать свое прозвище –
Капитан Сорви-голова».
ГАМБУСИНО113
I. СТУДЕНТ-БОГОСЛОВ
Благодаря системе управления, примененной испанцами, завоевавшими Мексику, – системе, которой упорно придерживалось правительство метрополии до самого дня освобождения Мексики, – бывшие испанские колонии
Нового Света еще и теперь, после сорока лет свободы, остаются погруженными в состояние варварства, невежества и одичания, из которого им, возможно, никогда не удастся выбраться.
Для любого христианина, путешествующего по Мексике, остается совершенно непонятной религия, исповедуемая в этой стране, – если можно назвать религией ту сложную смесь католицизма и язычества, в которой никто не может разобраться, и меньше всего миссионеры, проповедующие ее в отдаленных провинциях.
Впрочем, индейцы, которые составляют две трети мексиканского населения, сохранили в неприкосновенности верования своих отцов и восприняли христианство лишь чисто внешним образом.
Какой умный и могучий народ мексиканцы! Если бы ими хорошо управляли, они могли бы очень быстро стать великим народом, потому что им присуще в высшей степени чувство добра и красоты. Лучшим доказательством
113 Печатается без вступительной главы «Мексика с птичьего полета».
этого является героическая борьба мексиканцев против
Испании, которая выявила так много благородных людей в рядах инсургентов114.
Но оставим на время настоящее этого бедного народа, достойного снисхождения и сострадания; бросим взгляд в прошлое и расскажем об одном из наименее известных эпизодов героической эпопеи, называемой борьбой за независимость Мексики. Этот эпизод, может быть намеренно и пренебрежительно забытый историей, тем не менее имел в свое время огромное значение,
так как он нанес последний удар испанскому влиянию и доставил победу благородным борцам за свободу.
В одну из сред первой половины декабря 18.. года,
между двумя и тремя часами пополудни, молодой человек лет двадцати пяти – двадцати шести, одетый в темное платье студента-богослова, – на нем была длинная сутана, белые брыжи 115 и широкополая шляпа, – ехал верхом на муле вдоль правого берега Рио
Гранде-дель-Норте, одной из крупнейших рек Мексики, отделяющей ныне эту страну от Техаса.
Сельская местность, через которую шла дорога путешественника, была чрезвычайно живописна, но молодой
114 Инсургент – мятежник, участник вооруженного восстания против правительства.
115 Брыжи – нагрудник, спускающийся из-под воротника.
человек, казалось, не обращал никакого внимания на красоты природы: он ехал, низко надвинув шляпу на глаза и опустив голову на грудь; либо он знал эти места уже давно и потому не находил в них ничего любопытного, либо – что более вероятно – его ум был целиком поглощен мыслями о войне, уже давно опустошавшей эту несчастную страну.
Погруженный в тягостные размышления, путник оставался равнодушным ко всему, что происходило вокруг него, и не любовался великолепными пейзажами, развертывающимися перед ним непрерывно, как в калейдоскопе.
Он все время подгонял своего мула, чтобы как можно скорей добраться до маленького городка, или, вернее, селения, Пасо-дель-Норте, приветливые домики которого стали уже показываться на том берегу реки, наполовину скрываясь в чаще разнообразных деревьев.
Пасо-дель-Норте – старинная крепость, построенная некогда испанцами на границе штата Чиуауа для отражения набегов индейцев бравос.
Благодаря своей отдаленности крепость избежала страшных последствий гражданской войны, уже столько лет разорявшей Мексику. Жители крепости – правда, немногочисленные: их было не более полутора тысяч человек
– жили спокойно и счастливо, равнодушно относясь к тому, что творилось вокруг.
По мере приближения к крепости студент перестал подгонять мула; наоборот, он начал его сдерживать и оглядывать окрестности с возрастающим беспокойством.
Полная тишина и глубокое молчание царили вокруг; так далеко, как только охватывал глаз, не было вино ни одной живой души.
Это необычайное безлюдье, странное в окрестностях важного пункта, окруженного многочисленными ранчо, поразило путешественника.
– Что же здесь происходит? Не понимаю, отчего у меня предчувствие беды? Почти страх! – пробормотал студент и, пришпорив мула, ударил его так сильно чикоте 116, что благородное животное, несмотря на усталость, понеслось галопом.
Вскоре путешественник доехал до заставы крепости.
Обычно ее ворота были открыты; теперь же они были на запоре; испанский солдат с ружьем на плече ходил взад и вперед за барьером.
Молодой человек принужден был остановиться.
– Ого! – сказал он. – Это становится серьезным!
Заметив в нескольких шагах от себя неподвижного всадника, часовой повернулся к нему, опустил ружье к ноге и, насмешливо осмотрев приезжего, спросил хриплым голосом:
– Кто идет?
– Друг, – ответил молодой человек.
– Так! Друг? – посмеиваясь, спросил солдат. – Друг кого, друг чего, а?
– Друг мира, – спокойно ответил молодой человек.
– Друг мира! Гм!.. – насмешливо сказал солдат.
– Посмотрите на мою одежду, сеньор солдат.
– Одежда ничего не значит, приятель, вы это знаете так же хорошо, как и я, – ответил солдат, все более издевательски оглядывая студента с ног до головы.
Тот закусил губу от злости, но счел более благоразумным скрыть это чувство.
116 Чикоте (исп.) – хлыст.
– Кто вы такой и зачем вы сюда приехали? – спросил часовой после короткого молчания. – Говорите правду, если не хотите, чтоб я вам всадил пулю в голову!
– Я – студент-богослов из Гвадалахары, где сдал последние экзамены на звание священника; приехал сюда провести несколько дней у одного родственника перед поступлением на службу.
– Гм… – проворчал солдат, пожав плечами. – Все это не очень понятно… Является какой-то повеса с наружностью тореодора… вместо того чтобы служить королю, как все честные подданные.
– Служа богу, я служу королю, – смиренно сказал молодой человек.
– А! В конце концов, это не мое дело! Назовите имя вашего так называемого родственника, у которого вы собираетесь остановиться!
– Я не собираюсь, сеньор солдат, а действительно остановлюсь у моего родственника, – спокойно ответил студент. – Он не более не менее, как алькальд 117 этой крепости, сеньор дон Рамон Очоа.