Луи Арагон – Пассажиры империала (страница 143)
Уж он-то не был пассажиром империала».
Рэн подняла голову.
— Здесь ещё есть такие страницы. Странно! По-моему, это скорее записи в дневнике, чем отрывки из книги…
— Разумеется, — сказал Паскаль, гладя её плечи. — Извини, пожалуйста, кто-то звонит в квартиру…
Рэн продолжала перелистывать тетрадь, смутно слыша перешёптывание в коридоре…
В дверях появился Паскаль:
— Меня спрашивают в конторе, — пояснил он. — Я сейчас вернусь, дорогая…
Он спустился по лестнице вслед за Леонтиной. Горничная, конечно, знала, что у него в гостях женщина. Не беда! В конторе его поджидали двое коренастых мужчин: полицейский инспектор, ведавший меблированными комнатами (время от времени он проглядывал книги пансиона), и какой-то незнакомый человек с густыми подстриженными усами.
— К вашим услугам, господин инспектор. Вы что-то частенько стали заглядывать к нам.
— Извините, господин Меркадье. Я должен ещё раз просмотреть ваши книги…
Второй посетитель долго копался вместе с инспектором в списке жильцов, сверял каждую фамилию с какой-то карточкой, которую держал в руке. Паскаль всё больше приходил в нетерпение, думая о Рэн. Усатый что-то сказал вполголоса, и тогда инспектор спросил с деланной небрежностью:
— Скажите, пожалуйста… эти дамы Манеску… давно у вас живут? Несколько месяцев, кажется? Вы ничего за ними не замечали? Вполне приличные женщины? Много у них бывает гостей?
Паскаль удивился. Заставили его спуститься с четвёртого этажа и спрашивают какие-то глупости.
— Господин Меркадье, — сказал усатый, — позвольте серьёзно поговорить с вами. Я вполне полагаюсь на вас. Разговор наш огласке не подлежит.
— Можете быть уверены. Слушаю вас.
— Речь идёт о вещах весьма щекотливых и важных. Вы честный француз, а поэтому мы можем рассчитывать на вас.
— Конечно… Но причём тут госпожи Манеску?
— Одна из них была замужем за немцем, да?
— Они давно развелись, и к тому же…
— Господин Меркадье, прошу вас. Дело нешуточное. Возможно, и даже более чем возможно, что эта особа сохранила отношения с лицами, за которыми мы следим, и следить за ними для нас важно, чрезвычайно важно… Скажите, бывают у Манеску немцы или немки?
— Не могу утверждать… А что имеется в виду?..
— Господин Меркадье, вы должны нас информировать. Повторяю, дело очень важное. Возможно, даже шпионаж.
Паскаль возмутился:
— Что вы?! В моём доме?! У этих дам почти никто не бывает… И, насколько мне известно… они не встречаются с немцами…
— Хорошо, хорошо… До сих пор, возможно, так и было… Но надо проследить, как будет дальше. Мы рассчитываем на вас… Смотрите же, ничего не говорите им. Дайте слово.
Паскаль дал слово и был ужасно рад, когда господа полицейские убрались. Что они ещё выдумали? Чепуха какая! Паскаль терпеть не мог своих вынужденных отношений с полицией. Наконец-то ушли. Он поднялся на четвёртый этаж.
— Ты позволишь мне захватить с собою эти тетради? Мне хочется в спокойной обстановке прочесть то, что писал твой отец, — сказала Рэн.
— Если хочешь, пожалуйста. Представь, что́ эти идиоты выдумали!..
Он передал разговор, который произошёл в конторе: «Подумай, в чём заподозрили бедняжек Манеску!» Но Рэн не засмеялась. Она сказала:
— Ну, мне пора… Я верну тебе эти тетради послезавтра… Если хочешь, встретимся в обычном месте. Нет, не удерживай меня… Ты же видишь, я компрометирую твой пансион…
— Ты? Да ты с ума сошла!
— Я ведь немка, верно? Я только что была у Манеску. Не могу же я сказать, что была у тебя…
— Ну, это смешно… Не стоит и думать об этом.
Он хотел её поцеловать. Но у неё не тем была занята голова:
— Оставь меня, оставь меня. Как ты не понимаешь! Все эти трения между Францией и Германией…
— Какие трения?
— Какой ты, право, младенец… Ну, эти инциденты, ты же знаешь… А когда полиция начинает суетиться…
— Что тогда?
— Войной пахнет. Я уже давно боюсь войны. Поставь себя на моё место: везде я полуфранцуженка, полунемка… Я всё делала… всё, что могла, лишь бы помочь сближению французов с немцами… И Генрих тоже… Но вот видишь… Чувствуется, как надвигается то, что сильнее нас… Надвигается… Война… Я сделала всё, что могла…
Он засмеялся. Нельзя же так расстраиваться из-за глупых слов полицейского инспектора. Пока Рэн спускалась по лестнице с тетрадями под мышкой, он провожал её взглядом. Вдруг он почувствовал, что кто-то смотрит на него. Он повернулся: из полумрака выплыло лицо Элизабеты Манеску, не сводившей с него глаз, по её щеке катилась крупная слеза.
XXXVIII
Когда Паскаль получил от Рэн короткое письмо, извещавшее, что она вынуждена внезапно уехать в Англию, куда её срочно вызывает муж, это произвело на него какое-то странное, неприятное впечатление, от которого ему весь день не удавалось отделаться. Он не мог понять печального тона последних фраз в послании своей возлюбленной и этого неожиданного страха войны, о котором раньше никогда и речи не было. Он старался припомнить другие её слова, которые где-то реяли в памяти, словно позабытые на верёвке носовые платки.
Он вспомнил, как она несколько раз высмеивала пангерманистов и французских шовинистов. О простом же народе обеих стран она говорила, что при всём их социализме французы и немцы только и ждут случая, чтобы накинуться друг на друга. А с какой насмешкой она заявляла, что настоящие интернационалисты — это такие люди, как она, готовые жить в любом краю, где им хорошо, и что в будущем останется только интернационал спальных вагонов и дорогих отелей, в которых кухня совершенно одинакова и в Вене, и в Нью-Йорке, и в Лондоне, и в Лиссабоне…
Зачем вспоминал он обрывки их бессвязных разговоров? Какую назойливую мысль хотел отогнать? Рэн уехала к мужу — ведь это было совершенно естественно. Разве неправда?
А верно она говорила: война? В этом году в Люневиль залетел заблудившийся цеппелин, в Нанси избили немецких туристов, а в Эльзасе так же встретили французских путешественников. Ну, а дальше что? Никто не хочет войны. Если же угроза станет серьёзной… Нет, никто не хочет войны. Если не будет войны, я через три года выплачу банку свой долг, и пансион будет приносить хороший доход. Чтобы поднять марку (особенно в глазах американцев), надо будет везде поставить ванны. Но это такая канитель. Придётся на лето закрыть пансион. Заняться этим можно не раньше 1916, а то и 1917 года. Да, не раньше.
А досадно, что Рэн увезла с собой отцовские тетради. Взяла на два дня, а в письме говорит, что вернётся не раньше сентября. Письмо странное и надушено какими-то необыкновенными духами, а слова в нём горькие, как слёзы. Любит она Паскаля, это ясно. И ей тяжело, что она уехала, не простившись с ним. Для мужчины есть много лестного и вместе с тем обременительного в любви женщины, которую сам он не любит. Паскаль, конечно, испытывал влечение к Рэн. Но и только. Сильное влечение. Кроме того, очень уж приятно было чувствовать себя любимым. Как тут устоять? В письме она опять говорила о войне. Она высказывала своё мнение: «Думаю, что в 1913 году войны ещё не будет». Ну, разумеется. И в 1914 году тоже не будет. Не съездить ли в Англию повидаться с ней? Он только раз был в Лондоне, уже давно, да и то лишь три дня.
В самом деле, Паскаль никогда не мог устоять перед удовольствием нравиться женщинам. В тот же вечер, как ушла от него Рэн и появилась перед ним Элизабета, лишь только он ясно понял, что она ревнует его к баронессе фон Гетц, — а это он смутно подозревал и раньше, — он стал играть комедию. Бетси была очаровательна, просто очаровательна. До сих пор он её как следует не разглядел. И к тому же он был свободен. Разумеется, он говорил себе, что с юной девушкой нельзя заходить далеко, — он стал бы презирать себя за это, но какой мужчина устоит перед искушением поухаживать за семнадцатилетней влюблённой в него девушкой, которая ему нравится? Сначала Паскаль повёл игру, так сказать, из любезности, не желая обидеть среднюю из сестёр Манеску, вообразившую себя взрослой девицей и поэтому вздумавшей заняться флиртом. У него не было злого умысла. Он чувствовал себя её старшим другом и покровителем. Но мало-помалу оба покатились по наклонной плоскости. Он разрешал ей прижиматься к нему, он гладил ей руки и целовал её в лоб; она подарила ему ленту, которую носила в волосах. Паскаль сердился на себя: он ведь не намерен стать её любовником, так зачем же длить это двусмысленное положение? Но он жил один в Париже, особых дел у него не было… К тому же, она скоро уедет…
Манеску сняли домик в Марлотте, решив, что лето идёт к концу и не стоит забираться слишком далеко. Элизабета два раза в неделю приезжала в Париж брать уроки музыки. Тогда отношения между влюблёнными стали ещё опаснее. Как отказаться навестить её в Марлотте? И они вдвоём совершали прогулки по лесу в Фонтенебло. Бродили по длинным аллеям, расходившимся лучами от круглых площадок, забирались в густую поросль под старыми деревьями, наслаждаясь солнцем, тенью и своей молодостью, открывали всё новые и новые полянки и меланхолические пруды, поднимались на холмы, за которыми простиралось стрельбище. Оба страшились и искали жгучего томления и мало-помалу привыкли к нежной близости. В какое мгновение близость их стала иной? Об этом знали только опавшие листья в лесу. Какой-то рок поставил на пути Паскаля тень Ивонны. Так же, как Ивонна, эта девочка-чужестранка была музыкантшей, и он переворачивал для неё страницы нот, сидя у пианино. Так же, как Ивонну в детстве, её вначале повлекла к нему ревность. Он обрёл в ней Ивонну, Ивонну из Сентвиля, ту девочку, что зарывалась с ним в сено, ту, которую он обнимал своими мальчишескими руками и гладил её ноги. Но теперь он мужчина, а Бетси не двенадцать лет. Бетси словно огонь в лесу, она, как пламя, льнёт к Паскалю, а он сопротивлялся очень слабо, и если не сделал её женщиной, то лишь это одно и было теперь границей их ласк. Элизабета…