Лучезар Ратибора – Котэбог (страница 17)

– Всё равно коты не разговаривают! – упёрлась рыжая бестия. Цвет её волос и выпирающее упрямство наводили мысль, что она Овен.

– Смирись уже. Тем более, я не простой кот, а божественный! – засветился от гордости котька.

– Пушок, – подал голос крестьянский сын, – а почто ты Пушок У., а не просто Пушок? Вот вопрос в думу втемяшился, никакоже не выметается.

Кошак смерил Вольку презрительным взглядом.

– Не дорос ты още, отрок, до столь сокровенных знаний! Однажды я поведаю тебе сию тайну. Но не сегодня.

– Ааа, знаю, разумляю… – раздался смачный зевок богатыря. – Притомился я, братья… и сёстры. Пора бы на боковую.

Маша достала шерстяное одеяло и начала укладываться на еловые пушистые лапы возле костра, куда подкинули ещё топлива, чтобы на подольше хватило.

– Смотри, Волька, – сказала девка, – одеяло одно, а спать будем под ним вдвоём, поэтому чур уговор: не приставать!

Детина с удивлением воззрился на Маньку:

– Я не сдюжу тебе докучать вопросами, ибо отойду в кемар.

– Она другое имела в виду, – противным смешливым голосом прокомментировал кот.

– Что же?

– Она боится, что ты её ночью проткнёшь, и ей будет больно.

– Ну не так фто бы больно, – смутилась рыжая, – скорее неприятно, когда без спросу…

– Почто мне пронзать тебя, Мария, коли я тебе живот сберёг?

– Ну не полностью проткнуть, а так, наполовину – наполовину шишки, – заржал котэ. – От этого она не погибнет. Может, даже на пользу пойдёт – желчи меньше станет.

– Ой, Пуфок, заткнись увве! – вспылила Машка. – Давайте спать.

Люди улеглись под одеяло, а котька свернулся калачиком в ногах богатыря. А потом открыл один глаз, плотоядно и хищно уставившись на вожделенное шерстяное одеяло, и облизнулся.

***

Солнце только-только собралось подняться в этой долготе мира и начать день, на полях густо распластался низкий туман, оставляя щедрый след в виде росы на траве. Ночные птицы отчаливали на покой, а дневные вполглаза чистили пёрышки, готовясь заголосить и поприветствовать новый день. Песня их ежедневно с древнейших времён и до скончания веков льётся весёлыми трелями, услаждает слух и дарует радость, внося гармонию красоты в это Мироздание; в щебетании и переливах небесных птах так и слышится, как они славят Господа-Создателя. Так кажется вечно блаженным оптимистам. Реалисты однозначно знают и отчётливо слышат, как птицы посредством прекрасных рулад кричат: «Жрать! Трахаться! Убивать! Спасайся, кто может!»

Бывалый котяра серо-грязного цвета сидел на булыжнике чуть впереди от спящих спутников и умывался. Его цвет не был настоящей грязью («Чистоплотность – моё второе имя!» – заявлял про себя котейка), просто в его чистые аристократические гены шотландской вислоухой породы методом суперфекундации вторгся какой-то дворовый Васька, поэтому и получился такой цвет. По этой же причине у Пушка одно ухо висело, как и положено представителю благородного рода, а второе стояло торчком, выдавая статус бастарда. На шее у него красовался узкий ошейник из чёрной кожи тончайшей выделки, на котором узорным готическим шрифтом было выгравировано «Пушок У.» Когда-то буквы были покрыты позолоченной краской, но от времени и от регулярного попадания владельца ошейника в передряги она почти стёрлась.

Всеволод проснулся от громкого и недовольного бормотания. Еле разлепил глаза: предрассветные сумерки давали достаточно света, чтобы увидеть источник беспокойства. Поперёд почти остывших углей на крупном валуне сидел Пушок, умывался и, сплёвывая шерсть, ругался:

– Я ненавижу этот мир, этот зоопарк, тюрьму, эту реальность – назови как хочешь! И каждый день, хоть это и глупо, я опасаюсь подхватить от людей заразу и превратиться самому в человека… Мне нужно отсюда выйти, мне нужно освободиться!

Несколько секунд тишины и звуки вылизывания. Снова возглас:

– Я буду искренен с вами: я люблю этот мир. Просто я не люблю этих, как их там… мирян!

Всеволод со вздохом сел, обречённо понимая, что поспать дальше не удастся. Да и вставать уже пора, впереди путь неблизкий.

– Пушок! Что с тобой приключилось? Чего ты взыскался? Почудилось мне, будто тебе мирской люд зело не люб?

Кошак свысока поглядел на убогого.

– Мрмяу. Видимо, настал твой звёздный час, и ты, наконец, узнаешь, что означает буква «У» на моём ошейнике. Приготовься и трепещи, смертный и ничтожный!

Выражение заспанного лица Всеволода находилось на расстоянии пары световых миль от готовности и трепета.

– Ну и ладно! В общем, «У» – это сокращение от Уберменш, такова фамилия моего древнейшего благородного рода.

Кошак принял горделивую осанку и посмотрел на кожаный мешок ещё более свысока.

– Иии?..

– Мне показалось или в твоём голосе сквозит недоумение? Ты не понял? – сплюнул Пушок.

– А что мне надобно разуметь?

– Тьфу на вас, неграмотное поколение сайентофобов, не могущее прочитать ничего больше пары строчек, а запоминающее ещё меньше! Слушай сюда и учись! Чую, что со мной ты повысишь уровень своих знаний до высот, которые тебе и не снились. Уберменш – это «сверхчеловек» с одного древнего языка. В моём роду под этой фамилией рождалось множество достойнейших представителей голубой крови, лично в моём случае это прямое отображение сущности, – здесь Пушок взял эпическую паузу для усиления благоговения, которую ни Всеволод, ни уже проснувшаяся Машка не оценили. – Я – бог! Бог во плоти, спустившийся на бренную Землю для осуществления великой миссии.

– Ах, вон оно фто, – присоединилась к диалогу Манюня. – То-то я этакое необычное чувствовала и подозревала: в твоих позах, когда ты отрыгиваефь ферсть или справляефь нуввду под кустом, было фто-то боввественное. Это вертелось на языке и не давало мне покоя, но сейчас ты сам всё объяснил, теперь всё стало ясно.

– Я смотрю, кожаная, ты мне не веришь?

– А есть основания поверить, фто ты и есть тот самый Бог, который создал всю Вселенную и людей? С виду ты больфе поховв на кота, – рыжая плутовка намеренно внимательно во все глаза пялилась на кошака, высматривая просвечивающую божественность.

– Стоп! – громко отрезал сверхчеловек. – Во-первых, я не тот самый Бог, который по вашей главной религиозной книге создал Вселенную и людей, я бог помельче и родом из другой Галактики, мы с Ним даже не земляки. Кстати, его словам про творение всего и вся я бы шибко не доверял: маркетологи любят преувеличивать, работа у них такая. Понапишут всякого… Вон на заборе тоже много чего намалёвано.

– А какой вве ты бог? Умеефь бросаться файерболами? Смоввефь сдвинуть гору? – издевательским тоном, прищурив один глаз, вопрошала Машка.

– Нет, конечно. Я же в теле кота, а коты такое не умеют. Ну, ты понимаешь: нисхождение Божественного Духа в материю, в тело местного существа предполагает наложение омрачений и ограничений физики данного мира.

– Как я поняла, кроме твоего признания, других свидетельств твоей боввественности у тебя нет?

– Пфф! – фыркнул кошак.

Дева громко и заливисто захохотала. К ней тихонько присоединился Волька, не желая обидеть Пушка.

– Смейся-смейся, презренная! Настанет день, и ты узришь всю силу и мощь божественной сущности Пушка Уберменша! Вот тогда смеяться уже буду я.

– Буду ввдать! – не могла остановить свой смех Манька.

Наскоро умывшись в реке (заметили, что во многих произведениях жанра фэнтези под рукой оказывается озеро, река или пещера, которая всегда кстати? Это очень удобно), троица двинулась дальше. Первоочередной задачей стояло найти поесть, потому что вести диалог на ходу было невозможно из-за слишком громкого голодного урчания Машкиного и Волькиного живота и сытого урчания из утробы Пушка.

Благо, что через пару часов ходу показалась какая-то маленькая деревенька с непримечательным названием Верхние Гузны; в любой стране множество таких селений с похожими «гузновыми» названиями, где иногда бывает кузница с кузнецом по фамилии Кузнецов и своей знахаркой, универсалом-двурушницей, с именем Бабка Темрюковна или даже Бабка Яговна (так её называли только за глаза, дабы не поминать и не тревожить ту самую Ягу из богов Древних).

В селе оголодавшие витязь с воровкой смогли, наконец, заморить пару сотен червяков, разжившись харчами у местных жителей. На поздний завтрак у спасателей мира была гречневая каша, крынка молока, овсяная каша, ещё крынка молока, сом варёный, пареная репа. С собой в дорогу Волька прикупил сухарей и тараньку. Оплачивал всё он, потому что у Машки, во-первых, не было денег (с её слов), а во-вторых, вчера питались за её счёт, сегодня черёд богатыря. И вообще: раз уж Всеволод вынудил Маньку идти с ним на Кудыкину гору, то и банкет за его счёт, а с неё взятки гладки – она только для компании, чтобы было с кем живым словом обмолвиться.

Обожравшиеся путники с полными сумами провизии медленно выползли на тракт и не торопясь двинулись к исполнению своей великой миссии. Следующим пунктом их назначения стоял довольно крупный хутор Алитуб, там нонче проходит ярмарка, а где ярмарка и веселье, там и люд многочисленный, и деньжатами разжиться можно, потому что до Мачинских гор путь неблизкий, а мошна богатыря потихоньку пустела.

Через полчаса пешего хода Волька с Манькой чутка растрясли животы и пошли пободрее. И дошли бы они, куда планировали, гораздо быстрее, да вдоль излучины Дона наткнулись на слегка заболоченное место, где обильно росли рогоз, камыш и, главное, ежевика. Накинулись путники на ароматную ягоду. Сначала наелись до синего языка и губ, а потом рыжая дева достала ситцевую тряпицу из своих закромов, в неё и насобирали ягод про запас – долго они не протянут, но перед сном того же дня посмаковать хватит.