Лу Синь – «Дневник сумасшедшего» и другие рассказы (страница 15)

– Сегодня приходил отец Цзы Цзюнь и взял ее с собой, – очень просто сказала она мне.

Это не было неожиданностью, я продолжал стоять без слов, как будто получил удар по затылку.

– И она ушла? – едва выговорил я немного спустя.

– Она ушла.

– Она… Она что-нибудь сказала?

– Нет. Ничего не сказала. Только просила передать тебе, когда вернешься, что она ушла…

Я не верил происшедшему. В комнате было необычно тихо и пусто. Я невольно заглядывал повсюду и искал Цзы Цзюнь. Старые потемневшие кастрюли были до блеска начищены. Своим видом они свидетельствовали о силе человека. Я повсюду искал письмо или записку Цзы Цзюнь, но их не было. Аккуратно были собраны вместе соль, сушеный перец, мука и полкочана капусты. Рядом лежало несколько десятков медяков. Это были все наши жизненные богатства. Она оставила их мне одному, как немое указание, чтобы я по-прежнему поддерживал свою жизнь. Окружающее угнетало меня. Я выбежал во двор. Было темно. Окна дома, заклеенные бумагой, пропускали яркий свет. Там долго возились с ребенком и смеялись. Мое сердце немного успокоилось. В тяжелом гнете неясно вырисовывалась мне дорога, которой я избегал: – массивы высоких гор, обильные пиршества при электрическом свете, овраги, самые темные ночи, удары острых ножей, беззвучные шаги… На сердце стало немного спокойнее… Я долго лежал в темноте. Перед моими закрытыми глазами проходило прошлое и дороги будущего. Около полуночи в полумраке мне приснилось съестное. Потом выплыло пепельно-серое лицо Цзы Цзюнь. Жалобно и укоризненно смотрели на меня ее детские глаза. Я очнулся и все исчезло… Почему я не потерпел еще несколько дней, зачем я торопился сказать ей правду? В ее будущем – только отец, долг дочери, изнуряющий, как солнечный зной и холодные взоры осуждения окружающих. И кроме всего – пустота. Как нести бремя пустоты? Идти всю жизнь под холодными взорами. Какое страшное дело! В конце пути могила. Могила без памятника… Не нужно мне было говорить правду. В прошлом мы любили друг друга. Я должен был вечно лгать ей. Если она действительно дорога мне, я не должен был создавать этой пустоты вокруг нее. Ложь та же пустота, но она не может сравниться с этим тяжелым бременем. Я считал, что если скажу Цзы Цзюнь правду, она сможет ни о чем не заботясь, решительно, и твердо как раньше, идти вперед. Боюсь, что я ошибся. Ее решительность и твердость были ради любви. У меня не было мужества вынести тяжести лжи и я переложил на нее тяжесть правды. И потому что она любит меня, она несет это бремя через жизнь, под холодными взглядами осуждения окружающих. Я думал об ее смерти… Разве это не низкая трусость? Более сильные люди, безразлично правдивые они или лжецы, конечно, должны покинуть меня. Она с начала до самого конца безответно заботилась только об одном – чтобы я по-прежнему жил. Я решил переехать из переулка Цзичжао. Здесь была постоянная пустота и молчание. Нужно хотя бы уехать отсюда, рассуждал я сам с собой, Цзы Цзюнь все же где-то недалеко от меня. По крайней мере она в этом же городе. И настанет такой день, когда она неожиданно придет навестить меня. Так-же как раньше она пришла ко мне в комнату землячества. Все мои расспросы и письма оставались без ответа.

Я не мог найти себе места и пошел навестить одного знакомого, с которым давно не встречался. В молодости он был соучеником моего дяди. Человек известный и уважаемый, он давно жил в Пекине и имел большие связи. Когда я появился у него, он посмотрел на меня искоса, может быть потому что моя одежда была старая и рваная. Хорошо, что мы встречались с ним раньше и знали друг друга в лицо, он может быть и не узнал бы меня. Итак, встретил он меня холодно. Он знал все мое прошлое…

– Конечно, ты не можешь оставаться здесь, – сказал он, выслушав мою просьбу найти мне работу – и холодно добавил – а куда же тебе ехать? Очень трудно… Твоя, эта… как ее… твоя подруга, что ли – Цзы Цзюнь… Ты знаешь, она ведь умерла.

От неожиданности я не мог говорить.

– Правда! – наконец робко спросил я.

– У-гу! Конечно правда. Мой родственник Ван Шен, земляк ее родных…

– Но вы… вы не знаете, как она умерла?

– А кто ее знает. Умерла и все тут!

Я не помню, как я простился с ним, как я вернулся домой я только твердо знал, что эта правда, что Цзы Цзюнь ко мне больше не придет, как в прошлом году… Сейчас она даже не может нести через жизнь бремя пустоты, под холодными взорами осуждения окружающих. Ее судьба решена правдой, которую я высказал ей. Она умерла нелюбимой.

Конечно, я не могу оставаться здесь, но – куда мне идти? Кругом бескрайняя пустота и мертвенная тишина. Я все время видел мрак смерти перед глазами нелюбимых. Я все время слышал пронзительный крик отчаяния и страдания. Я все еще ожидал новых событий – неизвестных, неожиданных… Но проходили дни за днями и была только мертвенная тишина. Я выходил из дома реже, чем раньше. Только сидел или лежал в бескрайней пустоте. Тишина смерти разъедала мою душу. Иногда она как бы сама наполнялась ужасом и исчезала. Иногда в нее врывалось ожидание неизвестного, неожиданного, нового… Однажды в сумрачный день, после полудня, когда солнце никак не могло пробиться сквозь облака и даже в воздухе висела усталость, я услыхал легкие шаги и посапывание носом, Сю-сю! Я открыл глаза и стал вглядываться. В комнате была все та же пустота. Но вдруг я увидел: крошечное существо бродит по полу, тощее, полумертвое, все в грязи…. Я присмотрелся внимательно и мое сердце замерло на мгновенье и сразу сильно забилось. Это был А-суй. Он вернулся!.. Я покинул переулок Цзичжао не только потому, что хозяева и их прислуга смотрели на меня холодно, а главным образом из-за этого А-суй.

Но, куда же идти? Новых путей в жизни очень много. Это я знал твердо, я чувствовал, что если хорошо разобраться, то они непременно откроются передо мною. Я не знал куда ступить, как сделать первый шаг… После многих раздумий и сравнений меня оставалось, как самое подходящее для меня место – землячество. Как и прежде та же бедная комната, деревянная кровать, полузасохшее дерево желтой акации и потемневшая глициния. То, что когда-то заставляло меня радоваться, любить и жить – умерло. Осталась пустота. Пустота, которую я получил в обмен на правду. Новых жизненных путей много. Я должен вступить на них, потому что я еще живу. Но я все еще не знаю, как сделать первый шаг… По временам мне кажется, что я вижу этот новый путь. Он как серая, длинная змея, извиваясь, сам приближается ко мне. Я жду, терпеливо жду и смотрю на его приближение, но путь вдруг исчезает во мраке. Ночи в начале весны очень длинные. Я долго сидел в одиночестве и вспомнил похороны, которые я случайно видел на улице. Впереди несут человеческие фигуры и лошадь из бумаги. Позади слышен глухой плач, похожий на пение. Сейчас я понял мудрость людей – какое это легкое и простое дело! Перед моими глазами прошли похороны Цзы Цзюнь, на которых я не был. Одиноко она несет бремя пустоты по серой, длинной дороге и вдруг исчезает в окружающих ее холодных взорах осуждения. Я хочу, чтобы так называемые, душа и ад, действительно существовали. В суровом возмездии я разыщу Цзы Цзюнь и выскажу ей все мое раскаяние и всю мою скорбь… Я буду молить ее о прощении. Или пусть пламя ада охватит меня и испепелит мои раскаяния и скорбь… В вихре возмездия и пламени, я сожму в своих объятиях Цзы Цзюнь и вымолю ее прощение. Я дам ей радость… Но все это только увеличивает пустоту на моем новом жизненном пути. У меня остались только ночи ранней весны, а они такие длинные. Я живу. Я должен сделать первый шаг на новом жизненном пути. Первый шаг, это – написать о моем раскаянии и скорби, о Цзы Цзюнь не о себе… Для похорон Цзы Цзюнь у меня остается только плач, похожий на пение. Забытые похороны… Я хочу забыть все… Ради себя я не хочу больше думать о похоронах Цзы Цзюнь, я не хочу больше думать о забвении. Я хочу сделать первый шаг и вступить на путь новой жизни. Я хочу искренне и глубоко погрузиться в скорбь моего сердца и молча идти вперед, влекомый скорбью и раскаянием.

Одинокий

1

Как я теперь вспоминаю, мое первое знакомство с Вэй Лянь-тао было не совсем обыкновенным, оно произошло в начале и в конце похорон. Я жил тогда в городе «S»[51]. Люди часто говорили о нем. Все утверждали, что он отличается некоторыми странностями. Он изучал зоологию, а впоследствии стал преподавателем истории в средней школе. С людьми он был бесцеремонен и любил вмешиваться в чужие дела. Он часто говорил, что семью нужно разрушить. Бывало, как только получит жалование, сразу же, не медля ни одного дня, посылал деньги своей бабушке. Кроме всего этого, были еще различные мелкие поводы для сплетен о нем. Итак, он был в городе «S» человеком, который давал пищу для разговоров.

Однажды осенью я жил в Хэньшишане[52], в доме своих родственников. Их фамилия была Вэй, они также были родственники Лянь-тао. Семья Вэй тоже не понимала его и считала его чем-то вроде иностранца.

– На нас он совсем не похож – говорили они.

Во всем этом не было ничего удивительного. Просвещение в Китае хотя и развилось за последние несколько лет, но в Хэньшишане не было даже начальной школы. Во всей деревне только и был один Лянь-тао, получивший образование вне ее пределов. В глазах деревенских жителей, он, конечно, был человеком странным. Кроме того, ему еще и завидовали, говоря, что он много зарабатывает. В начале весны в деревушке появилась эпидемия дизентерии. Я перепугался и собирался уехать в город. Как раз в это время прошел слух, что заболела бабушка Лянь-тао. Она была очень стара и поэтому заболела серьезно. В Хэньшишане не было ни одного доктора. Из ближайших родственников у Лянь-тао только и была бабушка. Она держала прислугу и жила очень просто. Сам Лянь-тао потерял своих родителей еще в детстве и воспитывался у бабушки. По слухам, жилось ей раньше очень трудно, а теперь она жила в покое, в тиши. В семье у нее никого не было. И это тоже все считали очень странным.