Лу Синь – «Дневник сумасшедшего» и другие рассказы (страница 14)

– Странно, Цзы Цзюнь, что с тобой сегодня?

– А что? – откликнулась она и даже не посмотрела на меня..

– Что с твоим лицом?

– Ничего… Ничего особенного.

Из ее слов и поступков я понял, что она считает меня бессердечным. Раньше из-за своей гордости я не общался с людьми, а потом, когда стал жить Цзы Цзюнь, я совсем отошел от своих старых знакомых. Нужно только найти в себе силы подняться. Новые пути широки. Сейчас меня гнетет тяжесть жизни. И все из-за нее. Ну, если даже и выбросил А-суй, так что же тут такого, особенного?.. Видимо, просто взгляды Цзы Цзюнь стали мельчать. Для меня это было неожиданностью… Как-то раз я воспользовался случаем и намекнул ей обо всем этом. В ответ она только понимающе кивнула головой, но, судя по ее поступкам, она ничего не поняла или просто не верила. Холодная погода и холод в наших отношениях преследовали меня повсюду и я не мог спокойно оставаться дома. Но куда идти? На улицу? В парк? Там нет холода в отношениях, но ледяной ветер, казалось, разрывает кожу, и проникает под нее. Наконец, я нашел себе убежище в бесплатной «Общедоступной библиотеке». В большой читальне стояли две железных печки, и иногда в них было даже видно пламя каменного угля. При одном взгляде на огонь, у меня на душе становилось теплее.

Читать в библиотеке было нечего. Все книги древние, ветхие, и ни одной новой книги. Я ходил в библиотеку не для того, что бы читать книги. Кроме меня там бывало еще около десяти человек. Все в тонких халатах – в таких же, как и у меня. Каждый из нас читал принесенную с собой книгу и грелся. Для меня это было самым подходящим местом. На улицах можно легко встретить знакомых и нарваться на бесцеремонный взгляд. Здесь же никаких непредвиденных случайностей не было. В библиотеке не было книг, но там была тишина, в которой легко думалось. Одиноко, целыми часами сидел я и вспоминал свое прошлое. Прошло больше полгода… только ради любви… слепой любви… я полностью пренебрег советами посторонних… Ведь самое главное все же жизнь. Человек должен жить. Любовь это только красивое дополнение к жизни. Любовь делает жизнь полной, но жизнь – это борьба. У людей не борющихся нет пути в жизни. Я еще не забыл взмахов моих крыльев, хотя теперь они стали много слабее… Комната и читатели в ней понемногу исчезали. Я видел рыбаков среди стремительных волн, солдат на полях сражений, богачей в автомобилях, спекулянтов на иностранных биржах, героев в таинственных лесах, профессоров на кафедрах, любителей ночных развлечений, воров темной ночью… Все ее мужество было потеряно. Цзы-Цзюнь?… Ее не было. Она только неутешно горюет по пуделю А-суй, да бессильно изводится за стряпней. Еще удивительно, что она так мало похудела… Холодно. Несколько кусков каменного угля, едва тлевшего в печке, догорели. Наступало время закрытия бесплатной библиотеки. Нужно было возвращаться в переулок Цзичжао и переносить холод отношений. За последние дни иногда бывали и теплые отношения, но это только возбуждало и усиливало мои страдания. Помню одну ночь – в глазах Цзы Цзюнь внезапно снова появилась давно невиданная детская нежность, Улыбаясь, она говорила со мной о моей жизни в доме землячества. По временам на ее лице появлялось выражение испуга. Я твердо знал, что в эту ночь я нарушил ее холодную замкнутость и возбудил в ней мрачные подозрения. Нужно было через силу разговаривать, улыбаться и хоть этим немного ее утешать. Это была надуманная веселость и даже слова сразу же превращались в пустоту. В пустоте рождалось эхо, возвращавшееся назад, как несносная злая насмешка. Цзы Цзюнь, видимо, чувствовала тоже самое. В таких случаях у нее исчезала ее обычная онемелая подавленность. Хотя она и пыталась скрывать, но в ее выражении теперь часто появлялась мрачная подозрительность. Ко мне же она стала относиться мягче…

Все время я хотел объяснить ей, но у меня не хватало храбрости. Когда я начинал говорить и видел выражение ее детских глаз, на время, через силу, я забывал все трудности. Через мгновение это вызывало во мне холодную насмешку и заставляло теряться в молчании ледяной пустыни. В таких случаях она опять начинала вспоминать прошлое. По-новому, она расспрашивала меня о том что было, и вынуждала придумывать много фальшивых и успокаивающих ответов. Успокоения предназначались для нее, а грубая фальшь оставалась у меня на сердце. Понемногу сердце мое переполнилось этой ложью. Охваченный горем я думал: – «Чтобы сказать правду, нужно большое мужество. Если же нет этого мужества и вместо него одна лишь беззаботная ложь, я никогда не смогу стать человеком нового пути. Если же я все-таки не смогу этого сделать, могу ли я вообще считаться человеком»?

Утром, холодным утром, на лице Цзы Цзюнь была нескрываемая ненависть. Такой она еще никогда раньше не была. Может быть мне только показалось? Причиной всему был я, – при одной этой мысли я холодно и зло усмехнулся. В конце концов, все ее остроумные мысли и вся ее широта кругозора теряется в пустых рассуждениях. Это тоже пустота. Странно, Цзы Цзюнь не чувствовала этой пустоты и не знала, что самое главное в жизни человека-стремление жить. По пути этого стремления нужно идти, держась за руки. Если один ослабеет и будет цепляться за полу одежды другого, бороться станет трудно и они оба погибнут… Я был уверен, что наша новая надежда в нашей разлуке. Цзы Цзюнь должна решить расстаться. Я даже на мгновение подумал о ее смерти, но тотчас же упрекнул себя и раскаялся. Утро было свободное и я мог сказать ей правду. Только это является препятствием, чтобы начать новую жизнь. Я нарочно заговорил с ней о нашем прошлом. Мы говорили о литературе, об иностранных писателях, об их произведениях, о «Норе», о «Женщинах моря»[49]. Мы восхищались твердостью Норы… Обо всем этом уже много раз говорилось в прошлом году, в бедной комнате землячества. Теперь этот разговор был пустым. Мои слова возвращались ко мне назад, и они казались мне тенью шаловливого ребенка, спрятавшегося за спиной, который злобно и насмешливо показывает мне язык. Цзы Цзюнь кивала головой, как бы соглашаясь, и внимательно слушала меня. Наступала тишина. Я продолжал говорить, а когда кончил, звуки моего голоса затерялись в пустоте…

– Да, верно… немного помолчав, сказала она.

– Но, Цзюань-Шэн, я чувствую, что ты за последнее время очень изменился… Да и как же иначе… Ты… ты скажи мне правду.

Как будто бы кто то тяжело ударил меня по голове. Но я овладел собой и высказал свои мысли и взгляды о том, как идти по новому пути, как строить новую жизнь, чтобы избежать нашей общей гибели. Наконец, собрав всю свою решимость я добавил несколько фраз:

– …Но ты можешь не считаться с этим. Ты хочешь, чтобы я сказал правду. Да, человек не должен лгать. Скажу правду. Потому… потому что я не люблю тебя… Но это лучше для тебя. Ты можешь ни о чем не беспокоясь работать..

Я ждал взрыва, но наступило глубокое молчание. Ее лицо сразу же сделалось пепельно-серым и мертвенным. Вся она мгновенно осунулась, только по детски засветились глаза. Ее взгляд заметался по сторонам, как у рeбeнкa, который в приступе горя взывает к доброй матери.

Цзы Цзюнь, она взывала к пустоте.

Все время она испуганно избегала встретиться с моим взглядом. Я не мог дольше смотреть на Цзы Цзюнь. Было утро и я, не обращая внимания на ледяной ветер, бросился по улице в «Общедоступную библиотеку. В библиотеке перелистав «Друг, свободы», я увидел, что мои переводы напечатаны. Это сразу оживило меня и придало мне энергии. Я подумал, что в жизнь есть много путей. Но так, как сейчас, не должно продолжаться… С этого времени я начал навещать друзей и знакомых, о которых давно уже ничего не знал. Но был я у них всего несколько раз. В их комнатах было тепло. До мозга костей меня одолевал холод. По ночам, свернувшись как червь, я страдал от холода в холодной комнате. Иглы холода проникали в мою душу и заставляли неметь от страданий. «Много еще есть путей в жизни. Я еще не забыл взмахов моих крыльев…» – думал я. Наконец, я начал думать об ее смерти, но тотчас упрекал себя за это и раскаивался. В «Общедоступной библиотеке» я часто следил за вспышками горящего угля, и сразу новый жизненный путь расстилался передо мной. Она – поняв мои неудачи, мужественно и решительно покидает этот холодный дом. И даже – без ненависти… Я легкий, как облако, парю в небосклоне. Надо мной чистое, голубое небо. Внизу – высокие горы, моря, большие замки, высокие дома, поля сражений, автомобили, особняки, шумные города при ясной погоде, темные ночи… Я жил предчувствием того, что новая жизнь все же наступит. Так прошла тяжелая пекинская зима. Мы прожили, как мухи попавшие в руки злому потешающемуся ребенку, который связывает их тонкими нитками, играет вдосталь и издевается над ними. Мы не потеряли жизни, но лежим на земле в ожидании смерти. Я написал главному издателю «Друга свободы» три письма и, наконец, только теперь получил ответ. В конверт было вложено всего два талона – двадцати и тридцати-центовые[50]. А я то торопился и истратил девять центов на марки – полуголодное существование целого дня. Опять все превращалось в безразличную пустоту… Но я внутренне чувствовал, что то должно было случиться. Приближался конец зимы. Ветер стал не такой уж холодный. Я по-прежнему бродил по городу и возвращался домой только в сумерках. Как раз в один такой вечер, как всегда не ужинав, я вернулся домой. Уже издали, увидев двери квартиры, я почувствовал, что сердце мое сжалось, я замедлил шаги и осторожно вошел внутрь. В комнате было темно, я нащупал спички и зажег лампу. Кругом – необычная тишина и пустота. Я стоял посредине комнаты в полной растерянности. Как раз в этот момент жена чиновника позвала меня за окном.