Лу Синь – «Дневник сумасшедшего» и другие рассказы (страница 16)

От Хэньшишаня до города было сто ли, а по реке – только семьдесят. Мы отправили нарочного, чтобы вызвать Лянь-тао к его больной бабушке. На дорогу в оба конца требовалось, самое малое, четыре дня. Жители Хэньшишаня были самые простые и такой случай заставлял всех интересоваться новостями. На следующий день прошел слух, что болезнь старухи осложнилась и что она едва ли выживет. На четвертый день она умерла. Ee последние слова были:

– «Почему не дали мне посмотреть на Лянь-тао?»

Старшие в роде, близкие родственники, вся ее родня, просто досужие люди сразу же собрались в доме. Они обсуждали приезд Лянь-тао. Нужно приступать к похоронным обрядам. Гроб и погребальное платье были приготовлены заранее и это не вызывало затруднений. Самой главной их заботой было как им поступить с этим «большим внуком». Они подозревали, что он, наверное, захочет все похоронные обряды повернуть по-новому. На этом собрании они порешили приготовить условия, которым он должен обязательно подчиниться. Первое – одеться во все белое[53], второе – пригласить подходящего даосского монаха для совершения всех похоронных обрядов. Короче говоря, чтобы все было по старинке. Посовещавшись еще немного, они решили собраться снова в день приезда Лянь-тао, чтобы «установив позиции, при взаимной поддержке», вести с ним решительный разговор. Деревенские жители глотали слюнки в ожидании новостей. Они знали, что Лянь-тао, с «заморским образованием», принадлежит к новой партии и что он никогда не считался со старыми обычаями, поэтому должны начаться самые невероятные недоразумения, или же он может выкинуть что-нибудь сверх всякого ожидания. По слухам, Лянь-тао приехал домой после полудня. Как только он вошел в дверь, он совершил поклон духу своей бабушки. Старшие родственники сразу же стали действовать по заранее выработанному плану, они пригласили его в зал, сначала долго говорили о разных посторонних вещах, а потом перешли к самому главному. Говорили они очень дружно, а он ни на что не возражал. Наконец все высказались и тишина наполнила комнату. Все напряженно смотрели ему в рот. Выражение его лица нисколько не изменилось и он очень просто ответил:

– «Делайте все, что хотите».

Это было сверх ожиданий. Тяжесть спала с их плеч, но сразу же им стало казаться, что стало еще тяжелее. От этой неожиданности все насторожились. Деревенские жители, интересовавшиеся новостями, были разочарованы и из уст в уста передавали:

– Странно, он сказал делайте все, что хотите. Посмотрим, что из этого выйдет. Если все можно, это значит можно поступать по старинке.

И хотя ничего особенного еще не произошло, но всех тянуло рассмотреть, что происходит в доме. С наступлением сумерек перед домом собралось много народу. Я тоже был в толпе, а перед этим я послал курительные свечи. Когда я вошел в дом, Лянь-тао как раз одевал покойницу. Он был небольшого роста, худощавый, с длинным квадратным лицом. Казалось, что большую часть лица занимали всклоченные, ниспадавшие вниз волосы и очень черные брови. Из под бровей были видны поблескивавшие в темноте глаза. Он одевал покойницу по всем правилам, как это подобало, словно он был специалистом по похоронам. Набившиеся в дом зрители невольно испускали возгласы удивления, но даже и в этом случае, родственники бабушки старались находить упущения. Он молчал, если ошибался сразу поправлялся, а выражение его лица оставалось без изменения.

Седая старуха, стоявшая около меня, все время восхищалась, а женщины то хорошо знают, когда нужно отбивать поклоны, когда полагается плакать. Покойницу положили в гроб, опять кланялись и плакали. Итак, до тех пор, пока не заколотили крышку гроба. Все молча переглядывались. В комнате установилось молчание. Наконец все оживились, но выглядели грустно и немного удивленно. Лянь-тао за все время не проронил ни одной слезинки. Он сидел на циновке и только глаза его поблескивали в темноте. Похороны закончились в атмосфере подозрительности и неудовлетворенности. Все стали торопиться, собираясь расходиться по домам. Лянь-тао продолжал сидеть на циновке в глубоком раздумье. Вдруг он заплакал. Его всхлипывания сразу перешли в рыдания, похожие на вой раненого в пустыне волка. В рыданиях слышались скорбь и раскаяние. Для всех собравшихся – это было совершенно неожиданным. Все растерялись. Наконец несколько человек нерешительно подошли успокаивать его. К ним присоединились остальные и наконец все сгрудились около Лянь-тао. Он продолжал сидеть неподвижно, как железная пагода и рыдал. Так продолжалось полчаса. Он вдруг перестал рыдать, не обращая внимания на гостей, ни с кем не прощаясь, пошел прямо к себе домой. Некоторые пошли вслед за ним и подглядели, а потом рассказывали, что он вошел в комнату бабушки, улегся на кровать и кажется сразу крепко заснул.

Через два дня, за день до моего отъезда в город, я слышал, как в деревне недоброжелательно обсуждали поступки Лянь-тао. Он решил большую часть обстановки сжечь в честь бабушки, а остаток подарить служанке, которая прислуживала ей до самой смерти. Кроме того, дом бабушки он хочет сдать в бессрочную аренду соседям. Все родственники до устали говорили об этом событии, но Лянь-тао они ничего не решились сказать. На обратном пути в город, проходя мимо ворот его дома и, вероятно подстрекаемый любопытством, я зашел к нему высказать свои соболезнования. Лянь-тао, одетый в халат с белой каймой вышел ко мне навстречу. Выражение его лица было по-прежнему холодным. Я пытался утешить его. На все мои слова он отвечал поддакиванием и произнес только одну фразу:

– Очень тронут вашей добротой.

2

Наша третья встреча произошла в начале зимы этого года в книжном магазине города «S». Мы одновременно кивнули друг другу головой, как старые знакомые. Сблизились же мы только в конце года, когда я потерял службу. В то время я часто навещал Лянь-тао.

Во-первых, просто потому, что было скучно, а во-вторых, я слышал от многих людей, что он, несмотря на что выглядит таким суровым, сочувственно относится к разочарованным людям. В мире все подвержено изменениям, поэтому даже разочарованные не могут всегда оставаться таковыми. По этой причине у Лянь-тао было мало постоянных друзей. Все, что он нем говорили, не оказалось пустым звуком. Сразу же как только я послал ему свою визитную карточку, он принял меня. В двух смежных гостиных никакой особенной мебели не было. Кроме столов и стульев, вдоль стены были расставлены книжные шкафы. Хотя про Лянь-тао часто говорили, что он страшный человек новой партии, но новых книг на полках было немного. До того как я пришел к нему он знал, что я потерял службу. Мы поговорили об этом и замолчали. Гостю и хозяину ничего больше не оставалось, как смотреть друг на друга. Понемногу тишина стала неловкой. Я наблюдал за тем как он быстро докурил сигарету до того, что окурок стал жечь его пальцы и только тогда он бросил его на пол.

– Курите? – протягивая руку за второй сигаретой, спросил он меня.

Я взял сигарету и закурил. Мы поговорили еще немного о преподавании в школе и о литературных кругах. Все время чувствовалась неловкость. Когда я собрался уходить, за дверью послышался шум и топот ног. Вбежали четверо ребятишек – мальчики и девочки. Старшим было лет по восемь, девять, а младшим года по четыре, пять. Лица, руки и одежда у них были испачканы, а сами они были непривлекательные. В глазах Лянь-тао сразу засветился огонек радости. Он вскочил и направляясь к шкафу у стены гостиной, говорил:

– Да-лянь, Эр-лянь, идите сюда. Я купил вам губные гармошки.

Ребятишки бросились к нему. Каждый стал дуть в свою гармонику и они все вместе выбежали из комнаты. За дверью они подняли драку и один заплакал…

– Каждому по одной. Все они одинаковые. Не ссорьтесь, – говорил Лянь-тао им вдогонку.

– Это у кого же такая куча ребят? – спросил я.

– Хозяйские. У них нет матери, только отец.

– Разве хозяин одинокий?

– Да, жена у него умерла года три-четыре назад, а вторично он не женился… Если бы не это, он, конечно, никогда не согласился бы сдать комнату, мне одинокому, – говорил он, холодно улыбаясь.

Мне очень хотелось спросить его, почему он сам до сих пор не женился, но я был еще мало знаком с ним и поэтому задать такой вопрос для первого знакомства было неудобно. Когда я ближе познакомился с Лянь-тао, оказалось, что с ним можно говорить о многом. Он рассуждал о многих вещах и ко многому относился скептически. Видно было, что его собеседниками бывали люди начитавшиеся Шень-лунь[54]. О себе же он часто говорил, что у него было тяжелое детство и что он вообще лишний человек на свете. Лениво и гордо откинувшись в кресле, нахмурив брови, он шумно вздыхал и курил. Хозяйские дети ссорились друг с другом, били посуду и требовали сладостей. Шумели они так, что у меня начинала болеть голова. Стоило Лянь-тао увидеть их, как его суровость пропадала. Казалось, что дети для него были дороже жизни. Рассказывали, что когда Сань-лянь заболел краснухой, то он так беспокоился, что его и без того темное лицо, еще больше потемнело и осунулось, хотя болезнь и не была серьезной. Потом даже бабушка этих ребятишек смеялась над его беспокойством о ребенке.

– Дети полны добра и искренности, – говорил он, как бы чувствуя, что они надоели мне.