Лу Синь – «Дневник сумасшедшего» и другие рассказы (страница 17)

– В этом нет ничего удивительного, – ответил я безразлично.

– Зла, которого так много во взрослых, в них – нет… Все дурное, что появляется в людях позднее, это влияние окружающей жизни. По своей природе дети не испорчены, они полны искренности… Я думаю, что вся надежда Китая заключается в них.

– Ну; это не так: – если в детях нет первоисточника зла, то откуда же потом в них появляется это зло. Возьмите пример:, зерно – в нем с самого начала есть зародыш листьев, ветвей и плодов, произрастая, оно и воспроизводит все это.

Сказал я это возражение просто не подумав, от нечего делать, как «великий учитель, поучающий в пустыне», руководствующийся «Фу-цзин»[55]. Лянь-тао рассердился. Он только взглянул на меня и перестал разговаривать. Я и не подозревал, что ему нельзя говорить таких вещей. Когда я увидел, что на его лице появилось выражение суровости и когда он выкурив подряд две сигареты, взялся за третью, я понял, что мне лучше уйти.

Его неприязнь ко мне продолжалось около трех месяцев. Вероятно потому, что во-первых, мы просто забыли о произошедшем и во-вторых, видимо потому, что «искренние дети» ему, изрядно надоели и он, почувствовав правоту моих слов, решил, что меня можно извинить. Таковы по крайней мере были мои собственные заключения.

Наше примирение произошло у меня дома после одной выпивки, когда он, охваченный грустью, опустив голову, сказал:

– Вспомню вот и кажется странным. Когда я шел к тебе, на улице мне попался крошечный ребенок, в руках у него была тростинка, направив ее на меня, он вдруг закричал: – «Убью!». А он едва только научился ходить…

– Это окружающая обстановка учит дурному, – сказал я и тотчас же раскаялся.

Лянь-тао, кажется, не обратил внимания на мои слова и продолжал усиленно лить вино и курить.

– Да, я и забыл спросить тебя, – стараясь переменить разговор, заметил я, – ты ведь нигде не бываешь. Как же это ты ко мне собрался? Мы знакомы уже больше полгода, а ты вот только первый раз у меня.

– Я как раз хотел сказать тебе, что если ты на днях придешь ко мне, то увидишь у меня и детей и взрослых, которые мне надоели. Они и на людей то не походят.

– Взрослые и дети, это кто же?

– Мой двоюродный брат и его сын. Хэ!.. Сынок такой же, как и папаша.

– Они что же, приехали повидать тебя?

– Он говорит, что приехал посоветоваться со мной. Видите ли, он хочет отдать своего сына мне на воспитание.

– A!. Тебе на воспитание! – удивленно воскликнул я, – но ты же еще не женат.

– Они знают, что я не женюсь. Но это не имеет никакого отношения к делу. Они просто хотят оттяпать у меня тот старый домишко в Хэньшишане. У меня кроме него, ничего нет, ты сам знаешь, что деньги сразу же расходятся, как только попадут ко мне в руки. Единственное, что у меня есть, это тот старый дом. У их же старика только и на уме, чтобы выгнать из дома старую служанку, которая живет там бесплатно.

Его рассудочность испугала меня и я успокаивающе сказал:

– По-моему, твои родственники не заслужили того, чтобы ты так о них думал. Они просто судят по старинке. Вот, например, в прошлом году, когда ты там плакал, они ведь все собрались около тебя и успокаивали.

– Когда мой отец умер, он оставил мне тот старый дом, а теперь они хотят, чтобы я переписал его на них. Когда плакал, обступили и успокаивали, говоришь… Он смотрел в сторону, как бы стараясь вспомнить.

– Главная причина в том, что у тебя нет детей. Отчего ты не женишься? Наконец, мне удалось переменить разговор и задать ему давно занимавший меня вопрос. В этот раз был самый подходящий случай. Он только удивленно посмотрел на меня, потом опустил взгляд на свои колени и продолжал курить. Так он и не ответил на мой вопрос…

3

Всякие докучливые мелочи не давали Лянь-тао покоя. B «москитных» газетках, люди, скрывавшиеся под всякими псевдонимами, стали нападать на него. В «ученых кругах» о нем начались разговоры, не похожие на те, которые бывали раньше. Нападки и сплетни были направлены прямо во вред ему. Причиной всех нападок на Лянь-тао были статьи, написанные им за последнее время. Жители города «S» больше всего не любили, когда кто-нибудь рассуждал смело. Если такой человек появлялся, ему все старались тайно вредить. Так уж там повелось… Лянь-тао сам, конечно, хорошо знал о таком порядке вещей. Весной я неожиданно узнал, что директор уволил Лянь-тао из школы. Это вызвало во мне протест, хотя во всем этом тоже не было ничего странного. Так повелось… Жители города «S» просто остались верны самим себе, в этом не было никакого особенного проявления зла с их стороны. В то время я был как раз занят своими личными делами. Я получил службу преподавателя школы и осенью должен был ехать служить в город Шаньян. За сборами у меня не оказалось свободного времени, чтобы навестить Лянь-тао.

Однажды, когда я проходил по главной улице, я вдруг остановился у лотка со старыми книгами. Взглянул, и не мог подавить своего удивления: На лотке были расставлены в ряд книги справочника к «Ши-цзи»[56], издательства «Цзи-гу-гээ. Это были книги Лянь-тао. Он любил книги, хотя и не был коллекционером. Такие книги он ценил, очень их берег и не мог бы легко расстаться с ними. Разве мог он за два, три месяца после того как потерял службу, дойти до этого? Хотя он очень легко тратил деньги, так что, пожалуй, в этом не было ничего удивительного. Не откладывая, я решил навестить Лянь-тао. Тут же на улице я купил бутылку шаосинского вина, два пакетика бобовых орех и две копченых рыбьи головы. Двери квартиры Лянь-тао были закрыты. Я крикнул два раза, ответа не было.

Я подождал в раздумье, потом еще раз громко крикнул и принялся стучать в дверь.

– Наверное, ушел, – сказала толстая старуха, бабушка ребятишек, высовывая седую голову из окна.

– Куда ушел? – спросил я.

– Да кто его знает! Подождите, он наверное, скоро вернется. Ему деваться некуда.

Я толкнул дверь и вошел в гостиную. Кругом был холод и запустение. Мебели в комнате осталось не много. Правду говорят, что иногда «один день отсутствия равен трем годам».

В книжных шкафах осталось только несколько иностранных книг, которые в городе «S» никому не были нужны. Круглый стол, стоявший раньше посредине комнаты, был все еще на месте. Только не было ранее окружавших его, разочарованных идеалистов, «беспорочных» учеников Лянь-тао и отвратительных, шумящих ребятишек. Была тишина и покой. Стол был покрыт толстым слоем пыли… Я опустил вино и свертки на стол, пододвинул стул и сел у стола, лицом к двери. Очень скоро дверь открылась и вошел человек, похожий на тень. Это был Лянь-тао. Выражение его лица было прежним.

– А ты здесь? Давно пришел? – Он был немного обрадован.

– Недавно, – ответил я, – а ты где был?

– Так, нигде… Просто гулял.

Лянь-тао пододвинул стул и сел у стола. Мы начали выпивать и заговорили о потерянной им службе. Ему, видимо, не хотелось говорить об этом. Он считал это делом незначительным, часто случавшимся с ним раньше, нестоящим внимания и разговоров. Он как и раньше пил шаосинское вино, а потом заговорил об обществе, об истории. Тут я как-то случайно вспомнил о пустых полках и о первом издании справочника к «Ши-цзи», издательства «Цзи-гу-гэ» и почувствовал странное одиночество и грусть.

– Гостиная твоя – опустела… гостей-то видно у тебя теперь немного?

– Никто не бывает. Они считают, что я расстроен всем случившимся, и что приходить ко мне нет смысла. Когда человек расстроен, то для других это неприятно… В зимний парк ведь никто не ходит…

Он два раза подряд отпил вина и задумался, но тотчас поднял голову, глядя на меня, спросил:

– А как ты в своей профессии планирования достиг чего-нибудь?

Я понял, что он немного опьянел и путает меня с кем-то другим, но все же собрался возразить ему. Он насторожился и взяв горсть бобовых орехов, вышел из комнаты.

За дверью было слышно как пересмеивались ребятишки. Как только он вышел за дверь, они замолчали и кажется убежали. Он пошел за ними, что-то кричал им, но ответа, не было.

Он вернулся, тихо как тень, и опустил орехи обратно в кулек.

– Даже не хотят ничего брать от меня, – слегка улыбаясь, тихо сказал он.

– Лянь-тао, – чувствуя боль, но через силу улыбаясь, сказал я, – мне кажется, что ты сам ищешь страданий. Ты считаешь, что люди слишком испорчены.

Он холодно усмехнулся.

– Постой – я еще не договорил. Ты считаешь, что все мы кто бывал у тебя бывали просто так, от нечего делать, просто потому что ты человек, с которым можно провести время за разговором.

– Совсем не так… Хотя иногда я и думал… Искали они просто собеседника.

– Здесь ты ошибаешься. Люди совсем не такие. Это ты сам, как шелковичный червь, спрятался в кокон и отгородился от мира шелковой нитью. Ты должен бодрее смотреть на мир.

– Может быть это и так, как ты говоришь… но откуда же взялась эта шелковая нить? Правда, в конце то концов есть же ведь люди на свете. Например, моя бабушка. Она хотя и не родная мне по крови, а видно я унаследовал ее долю. Но все это неважно… Я уже оплакал все это.

Я вспомнил похороны его бабушки.

– Я не мог тогда понять причины твоих слез, – сказал я.

– На похоронах бабушки? Ты не знаешь… И зажигая лампу, он холодно продолжал:

– Наше знакомство началось в горестный для меня момент. Ты не знаешь, что эта бабушка была мачехой моего отца. Его родная мать умерла, когда ему было три года – он задумчиво, не торопясь отпил вина и съел одну рыбью голову. – Всего этого я не знал. Только с ранних лет я чувствовал какую то неловкость. Тогда еще отец мой был жив. Семья жила хорошо. В новый год у нас в доме вывешивали портреты предков и начиналось поклонение и приношение даров. Глядя на эти величественные портреты я чувствовал, что для меня в них нет ничего занимательного. Но служанка, которая нянчила меня, говорила, показывая на один портрет: – «Это твоя собственная бабушка, поклонись ей хорошенько. Пусть она оберегает тебя, чтобы ты поскорее вырос, большой и сильный как тигр и дракон». Тогда я не понимал, как это может быть – ведь у меня уже была одна бабушка, а тут еще появилась какая то собственная бабушка. Она была не такая старая, как наша бабушка. Молодая, красивая, она была одета в золотисто красный халат. В прическе у нее был высокий гребень осыпанный жемчугом. Она была похожа на мою мать. Когда я смотрел на нее, мне казалось, что она тоже пристально смотрит на меня и в уголках ее рта появляются тени улыбки. Я знал, что она очень любит меня. Позднее я полюбил и ту бабушку, которая была в нашей семье, сидевшую целыми днями у окна и сучившую пряжу. Но только, как бы я ни был весел, как бы ни смеялся, я не мог вызвать на ее лице радостной улыбки. Она не походила на бабушек других детей, но я все же любил ее. Позднее я отдалился от нее и совсем не потому, что я подрос и понял, что она была не родной матерью моему отцу, а потому что день за днем, год за годом она сучила пряжу, как машина. С ней было скучно. Она же оставалась прежней: сучила пряжу, воспитывала и берегла меня. Хотя в ней не было и следа веселости, но ее нельзя было считать суровой. Так продолжалось, пока не умер мой отец. После его смерти все мы стали зависеть от ее прялки. Так продолжалось до моего поступления в школу.