Лу Синь – «Дневник сумасшедшего» и другие рассказы (страница 19)

Не знаю почему, но его лицо с этих пор потускнело в моих воспоминаниях и сделалось расплывчатым. У меня было к нему то странное, неспокойное и рассеянное чувство. Тут к счастью подошла осень и перестали присылать «Научные Основы». Зато в «Шэньянском вестнике научных основ» начали печатать длинную статью с продолжениями, которая называлась – «Рассуждение о словах и поступках». В статье говорилось о слухах, распространяемых некоторыми лицами и в ней указывали на меня и других лиц. Мне снова пришлось быть исключительно осторожным и даже сигаретный дым выпускать в окно с осторожностью. Постоянная настороженность подобна медленному страданию. За всеми этими событиями мне было некогда думать о Лянь-тао. Казалось, я совершенно забыл его. Наконец, не дожидаясь летних каникул, я демонстративно уехал из Шэньяна.

5

Из Шэньяна я поехал в Личен, а оттуда в Тайку. Прошло полгода, но я так и не нашел себе никакой службы. Тогда я решил вернуться в город «S». В родной город я приехал ранней весной. Погода была пасмурная. Все вокруг было покрыто серым полумраком. На моей старой квартире оказалась свободная комната и я снова поселился в ней. В пути я вспомнил о Лянь-тао и решил навестить его. После ужина, захватив с собой два пакетика бисквитов известной марки Вэн-си, я пошел по мокрым улицам, обходя многочисленных собак, крепко спавших на тротуарах. Наконец, я добрался до дверей квартиры Лянь-тао. Внутри квартиры было необычно светло.

– «Вот, стал советником и даже в квартире посветлело» – невольно подумал я и усмехнулся. Присмотревшись внимательно, я заметил на дверях треугольные полоски бумаги, ясно говорившие о том, что случилось[57]. Я подумал, что умерла бабушка шумливых ребятишек. Во дворе залитом светом стоял гроб, рядом с которым был солдат или денщик в военной форме. С ним кто-то разговаривал. Это оказалась бабушка. В стороне стояли слуги в коротких куртках. Мое сердце тотчас сильно забилось. Бабушка повернулась в мою сторону и подошла ко мне, подозрительно вглядываясь в мое лицо.

– Ай-я! Это вы вернулись! Вот, если бы на несколько дней раньше… – вдруг громко воскликнула она.

– Кто умер? – я уже догадался, но все же спросил.

– Позавчера не стало Вэй Да-жэня.

Я оглянулся по сторонам. Гостиная была в полумраке, там горела только одна лампа, а в приемной комнате висели белые траурные полотнища и толпились ребятишки.

– Он… там, – выступая вперед и указывая на дом, сказала старуха. – Когда Вэй Да-жень пошел в гору, я сдала ему нашу приемную. Сейчас он там…

Я вошел в приемную. Кроме белых полотнищ, там был только один длинный стол и один квадратный, на котором было расставлено около десятка чашек закусками. Мой приход заставил засуетиться двух мужчин в длинных, белых халатах. Они уставились на меня глазами мертвых рыб, полных подозрения. Я объяснил им мои дружеские отношения с Лянь-тао. Подошла бабушка и подтвердила правильность моих слов. После этого они успокоились позволили мне войти в комнату, поклониться покойнику. Когда я склонился в поклоне перед покойником, внезапно раздался плач. Я встрепенулся и увидел мальчика лет десяти, распростершегося на циновке. Он был одет во все белое, голова его была коротко подстрижена, а на макушке, как бахрома, висел большой пук пеньки. Из разговора с ним, я узнал что он двоюродный брат Лянь-тао, который считается самым близким родственником, а другой близкий родственник – двоюродный племянник. Я попросил разрешения взглянуть на покойника. Они возражали, но в конце концов, я уговорил их откинуть траурное полотнище с лица покойника. Я увидел мертвого Лянь-тао… На нем были мятая короткая куртка и штаны, на отворотах куртки еще были следы крови, лицо – исхудавшее до предела. Выражение лица было совсем такое же, как и при жизни. Рот был крепко сжат, глаза закрыты. Казалось, что он спит. Мне хотелось протянуть руку к его носу, чтобы проверить – не дышит ли он в самом деле… Кругом была тишина смерти… Мертвый и живые… Я отпрянул. Ко мне снова услужливо подошел двоюродный брат Лянь-тао, со словами:

– Братец-то, по своим годам был еще очень крепок и вдруг – умер так внезапно. Это несчастье не только для родственников, но и печаль для друзей. Он говорил, что если извинить Лянь-тао за его взгляды, то в Хэньшишане его можно считать человеком, каких мало. Вскоре он замолчал и снова наступила гробовая тишина.

Мертвый и Живые… Меня охватила тоска и я вышел во двор поговорить с бабушкой.

Я знал, что приближается время класть покойника в гроб, но нужно было ждать одежду для него, которой еще не прислали. Кроме того и время было неподходящее для заколачивания гроба[58]. Бабушка оживленно вступила со мной в разговор, высказывая свое неудовольствие. Потом она говорила о болезни Лянь-тао, о его жизни и критиковала его:

– Ты должен знать, что когда Вэй Да-жень достиг положения, он переменился, стал надменным, вспыльчивым, к людям он относился не так терпеливо, как раньше. Ты ведь знаешь, что раньше он был, как немой. Увидит бывало меня, называет клао-тайтай. А после стал называть старой каргой. Ай, ай! И забавно же! Люди посылают ему шаньцзюйские грибы, которых он сам не ел, а он выбросит их во двор, сюда вот, и кричит: «Старая карга, иди, ешь!» После того, как он возвысился, у него стало бывать много народу и я сдала ему приемную, а сама перебралась в боковую комнату. Он дошел до помрачения и поступки изменились. Мы часто смеялись над этим, Если бы ты приехал на месяц раньше, ты мог бы сам видеть, какое здесь было оживление. Постоянно-игра в «цай-цзюань»[59], разговоры, смех, пение, поэты писали стихи, шла игра в карты…

Раньше он боялся детей, больше, чем дети боятся стариков и был с ними молчалив и сдержан, а в последнее время и это переменилось. Он стал разговорчивым и играл с ними. Наши Даляны часто приходили к нему в комнату и он забавлялся с ними, придумывая разные игры. Когда ребята просили купить что-нибудь для них, он заставлял их лаять по-собачьи или отбивать поклоны. Ха-ха! И весело же было! Два месяца тому назад, Эр-лянь захотел чтобы он купил ему ботинки. Эр-ляну пришлось отбить три поклона. Он до сих пор носит ботинки. Эти ботинки, они еще не порвались…

Из дома вышел человек в белом халате и старуха замолчала. Я стал расспрашивать ее о болезни Лянь-тао, но она не могла ничего рассказать толком. По ее словам, он еще и до болезни сильно исхудал, но никто не обращал на это внимания, потому что он постоянно был весел. И только с месяц тому назад узнали что он харкает кровью, он, кажется, даже врачу не показался, а потом вдруг слег. Дня за три до смерти, у него схватило горло и он не мог сказать ни слова. Из Хэньшишаня, из такой дали, приехал в город Ши-сань-да-жэнь, спрашивал Лянь-тао есть ли у него какие-нибудь ценности, а Лянь-тао ничего не ответил. Ши-сань не поверил ему, хотя некоторые умирающие от чахотки люди не могут выговорить ни слова. А кто его знает?.. Он никогда не копил денег и тратил их, как воду. Ши-сань да-жень подозревал, что мы поживились от Лянь-тао. А какая там, к черту, нажива Он сам при жизни все глупо и без толку растратил. Например, купит что-нибудь сегодня, а на завтра уже продает; хорошие вещи ломает, портит, прямо не поймешь в чем тут дело. А как умер, так ничего не осталось. Он – просто глупец, ни о чем никогда не заботился. Я как-то уговаривала его. Ведь в его-то годы, нужно было обязательно обзавестись семьей.

В теперешние времена жениться легко, если же не мог найти подходящей жены, то завел бы несколько любовниц, каждый человек должен жить по-настоящему. Когда я говорила ему это, он только смеялся и отвечал: – «Старая карга, ты только такими делами занимаешься». У него за последнее время все было наоборот: хорошие слова он считал дурными. Если бы он послушался меня, то теперь не лежал бы так тихо, один в темной комнате. В это время рассыльный из магазина принес на спине узел с одеждой. Родственники стали рассматривать ее. Немного погодя, я пошел за занавеску, они уже надели на него белье и часть верхнего платья. Меня удивило, что на нем были желтые военные штаны с широкими лампасами и военный мундир, блиставший золотом шитья, мундир какого-то неизвестного ранга. Откуда взялся этот ранг? Когда Лянь-тао положили в гроб, казалось, что ему было неудобно лежать. В ногах у него положили пару желтых сапог, сбоку – картонную саблю, а рядом с худым, потемневшим лицом – военную фуражку обшитую золотым галуном. Родственники, припав к гробу, плакали. Плакали они по-настоящему, утирая слезы. Мальчишка с бахромой из пеньки на голове и Сань-лянь выбежали из дома, наверное побежали справляться о времени для заколачивания гроба. Прислужники взялись за крышку гроба, я подошел ближе, чтобы взглянуть последний раз и навсегда попрощаться с Лянь-тао. Он спокойно лежал в своей неудобной форме, глаза его были закрыты, рот плотно сжат, а в уголках рта казалось таилась холодная усмешка. Он холодно усмехался над этими странными похоронами. Раздался звук вбиваемых гвоздей. Заколачивали крышку гроба. Плач усилился, я был не в силах перенести его и решил выйти во двор. Пошел и не заметил, как вышел за ворота. Мокрые улицы были пустынны. Тяжелые облака рассеялись, В небе висела круглая луна, заливавшая все своим холодным, спокойным светом. Я быстро шел, стараясь уйти от какой-то тяжести и не мог. В ушах долго-долго стоял гул, который наконец перешел в протяжный вой, похожий на вой раненого волка глубокой ночью В нем слышалась боль, к которой примешивалась скорбь и раскаяние. На сердце у меня вдруг стало легко и я спокойнее пошел по мокрой каменистой дороге, залитой лунным светом.