Лу Синь – «Дневник сумасшедшего» и другие рассказы (страница 10)
– Это, конечно – сказал Го Тин взволнованно: – Но, дом…
– Разве нет свободного помещения в кумирне? – медленно повышая голос спросил Сы-е.
– Есть! – смущенно заметил Го Тин, есть! Войдя в главный вход, в западной части помещение свободно. В нем только одно маленькое четырехугольное окно, зарешеченное необтесанным деревом, быстро не додуматься его открыть, очень хорошее место. Лао-ва и фан Тоу обрадовались, Го Тин вздохнул, облизнул губы и стал попивать чай.
Вечернее время еще не наступило, но кругом уже мирно, все покончено и забыто. На лицах людей нет возбуждения, и бурное происшествие отодвинуто ранними следами радости. Людей перед кумирней, конечно, больше чем в обыденное время, но скоро и они стали редки. Двери в кумирню закрыты и дети не могут войти туда играть, сейчас они по привычке нашли себе занятие, поужинав они прибежали к кумирне играть в загадки.
– Разгадай-ка – сказал самый большой: – Я повторю:
– А, что такое «красное весло»? – спросила девочка.
– Я объясню, это…
– Подожди – сказал один, у которого вся голова была в лишаях, – я разгадал: джонка.
– Джонка, – повторил голорукий.
– А джонка, – сказал самый большой: – Джонку гребут. Может ли она петь лады. Вы не разгадаете, я объясню.
– Подожди – сказал в лишаях.
– Да, вы все равно не разгадаете, я объясню, это – гусь.
– Гусь – смеясь сказала девочка, С красным веслом.
– А как же белопарусное судно? – спросил голорукий.
– Я подожгу! – раздался отчаянный крик.
Дети испугались. Они сразу вспомнили «его» и внимательно смотрели на западную пристройку. Они увидели одну руку просунутую сквозь деревянную решетку, другую руку, срывающую кору с дерева, и пару светящихся глаз.
Мальчишка в лишаях, на один миг притих, затем, вдруг испустил крик и отбежал Оставшиеся громко смеясь и крича побежали прочь. Голорукий показав тростинкой на свой зад, сплюнул и тяжело дыша ртом, похожим на вишню, крикнул.
– У… y!..
На дворе стало тихо. Спустились сумерки. Зеленый, ясный огонь светильника все еще светит в главном притворе у нашего алтаря. Его свет пробивается во двор до зарешетченной деревом темноты.
Дети выбежав из ограды кумирни и взявшись за руки, медленно отправились по домам. Они смеялись и напевали про себя переделанную песню:
Развод
– А… Дядюшка Му-сань! С новым годом! С новым годом!
– Как поживаете, Ба Сань? Поздравляю, поздравляю!
– А… а. С новым годом! Ай Гу, вы тоже здесь…
– Зятек Му-сань, с новым годом! Со счастьем, с богатством!
Чжуан Му-сань с дочерью Ай Гу, только что взошел на пароход с пристани в Мулянь. Самые разнообразные голоса на пароходе сливались в общий гул. В толпе несколько человек кланялись друг другу, отбивая новогодние поклоны. На скамейке парохода освободилось место для четырех человек. Чжуан Му-сань, продолжая переговариваться, сел на свободное место. Свою длинную трубку он удобно положил на перила. Ай Гу молча села слева от него, а две свои серповидных ступни поставила в направлении к Ба Саню, точь в точь как иероглиф «ба» – восемь.
– Му-сань, едете в город? – спросил один из пассажиров, с маленьким, круглым, как панцирь краба, лицом.
– Нет мы не в город. Мы только в Лунчжуан.
Му-сань был подавлен. Но на его лице, цвета желтого сахарa, было так много морщин, что в конце концов, по выражению лица нельзя было заметить какой-либо перемены настроения. На пароходе понемногу затихли и теперь все смотрели на них.
– Все по делам Ай Гу? – немного погодя спросил Ба Сань.
– Да, все из-за нее. Надоело это мне до смерти. Целых три года спорят. Сколько раз дрались, сколько раз мирились. Все без толку…
– Этот раз вы опять к почтенному Вэю?
– Опять к нему. Он их два раза мирил. Я не соглашался. Но ничего, в этот раз у него на новый год соберутся родственники. Даже сам Ци Да-жэнь из города приедет…
– Ци Да-жэнь?! – глаза Ба Саня широко открылись от удивления.
– Он почтеннейший тоже будет говорить! Ну это…
– В прошлом году дело дошло до того, что мы в их доме алтарь разломали[38]. Можно считать, что обозлились. Для чего же Ай Гу то туда возвращаться – смысла никакого нет… Он опустил глаза…
– Я вовсе не рвусь вернуться туда, братец Ба Сань, – поднимая голову, сердито сказала Ай Гу. Я зла на них! Ты подумай только, эта – «маленькая скотина» завел себе любовницу вдову, а от меня отказывается. Такое это простое дело! «Старая скотина» только и знает, что помогать своему сыну и, тоже отказывается от меня. Так просто! А?.. Ну что же, что Ци Да-жэнь?! Не думаю, чтобы он у господина судьи справился и не стал бы судить по человечески. Не может он ничего не понимать, как почтенный Вэй, который только и твердит – «Разойтись хорошо, разойтись хорошо». Я наконец расскажу Ци Да-жэню все мои горести за эти годы. Посмотрим, что получится. Он скажет кто прав.
На пароходе стало тихо. Только было слышно как бежала вода ударяясь о борт. Му-сань протянул руку за трубкой и стал набивать ее. Какой-то толстяк, сидевший как раз напротив, вытащил из кожаного кошелька огниво, зажег трут и дал ему прикурить.
– Затруднил, затруднил – кивая головой, благодарил Му-сань.
– Мы хоть и в первый раз встретились, но имя дяди Му-сань я и раньше слышал, – почтительно сказал толстяк.
– Да здесь по всему морскому берегу, во всех 18 деревнях, кто же не знает, что сын семьи Ши завел себе любовницу-вдову. Мы давно знаем. В прошлом году дядюшка Му-сань разломал у них в доме алтарь. Все говорили: – правильно сделал… Ты почтеннейший до больших людей дойдешь – широко шагаешь. Чего их бояться!..
– Ты вот, дядюшка, сочувствуешь мне! – довольная сказала Ай Гу. – Я хотя и не знаю, почтеннейший, кто ты…
– Меня зовут Ван Дэ-гуй, – тотчас же ответил толстяк.
– Захотели они от меня отделаться… не выйдет. Ци Да-жэнь[39] хорошо. Ба Да-жень, тоже хорошо. Я все равно буду скандалить, пока их всех не разорю и не погублю. Разве почтенный Вэй не уговаривал меня четыре раза? Даже у отца и то глаза разгорелись и в голове помутилось, когда он увидел деньги, которые хотели заплатить за мировую.
– Молчи мать твою… – тихо и зло выругался Му-сань.
– Но я слышал, что в конце старого года семья Ши послала в подарок почтенному Вэй целый стол выпивки, – сказал человек, с лицом похожим на панцирь краба.
– Это дела не портит, – заметил спокойно Ван Дэ-гуй. Разве может выпивка смутить человека? Если уж выпивка может смутить, тогда что же будет, если поставить целое угощение. Они – люди знающие книги, знающие правду… Они как раз вместо других говорят по справедливости. К примеру – одного человека все оскорбляют, тут они появляются и говорят по справедливости. Им все равно, есть вино или нет вина. В конце прошлого года в нашу деревню, из Пекина вернулся господин Юнь. Он видел многие места, не то что мы – деревенские. Он говорит, что самым первым человеком можно считать госпожу Гуан, непреклонная и…
– Пассажиры в Ванцзя, на берег! – громко закричал матрос. Пароход медленно останавливался.
– Я, я! – толстяк схватил трубку и соскочив со среднего трюма, через стоящий сбоку пароход, выбрался на берег.
– Виноват, виноват! – говорил он людям на пароходе, кивая головой.
Пароход продолжал двигаться в тишине. Снова стали слышны звуки воды: – чуань, чуань! Ба Сань задремал и широко открыл рот в направлении серповидных ножек. У переднего трюма две старухи начали бормотать буддийскую молитву. Они перебирали четки, смотрели на Ай Гу, переглядывались, кривили рты и покачивали головами. Ай Гу уставилась широко открытыми глазами в тент парохода. Она думала как она будет скандалить с ними, чтобы – «семью разорить, людей погубить», «старая скотина», «маленькая скотина» – все шло без конца, кругом. Почтенного Вэя она не принимала в счет. Видела она его только два раза. Всего-навсего неуклюжий коротышка. Таких и в деревне много, только деревенские, лицом немного потемнее его…
Чжуан Му-сань давно уже выкурил свою трубку. Огонь дошел до нагара на самом дне трубки и слышалось пустое посапывание: он продолжал курить. После пристани Ванцзя сразу Лунчжуан. На горизонте был ясно виден храм богу Гуй Син[40], расположенный около самой деревни. В Лунчжуане он бывал много раз и все доме почтенного Вэя. Он вспомнил печальное возвращение дочери, коварство родни и зятя, как потом он строил им всякие козни. Прошедшие картины ссор и скандалов полностью развернулись перед его глазами. Раньше, когда он думал о наказании родни, то обычно холодно усмехался. На этот раз было не так. Неизвестно почему, но неожиданно и упорно, толстый Ци Да-жэнь заполнил все его думы и он никак не мог от него отделаться.
Пароход продолжал идти вперед в ненарушимой ничем тишине, только усилились однообразные звуки буддийской молитвы. Все, как бы подражая дядюшке Му-сань и Ай Гу, были погружены в глубокое размышление.
– Дядя Му-сань, ты почтеннейший, наверное на берег? В Лунчжуан пришли! – нарушил тишину голос матроса. Перед глазами был храм в честь бога Гуй Син. Му-сань выпрыгнул на берег, Ай Гу за ним. Они прошли храм Гуй Синя и направились к дому почтенного Вэя. Прошли домов тридцать на юг, свернули в сторону и, наконец, добрались. Еще издалека они увидели, что около дома были причалены вряд четыре лодки с темными парусами. Они прошли черные, вымазанные маслом ворота[41] и вошли во двор. Сразу же за воротами вокруг двух столов сидели матросы и старики. Ай Гу боялась посмотреть на них. Она только бросила взгляд, но не заметила и следов «старой скотины» и «молодой скотины», как она звала своего свекра и мужа. Когда работники принесли суп с рисовыми клецками Ай Гу невольно забеспокоилась еще больше. И сама даже не понимала – почему.