lovedvays – Однажды ты раскаешься (страница 12)

– Вы на исповедь? – снова спросил он, и в его голосе прозвучало такое искреннее участие, что что-то внутри дрогнуло. Словно ему было не плевать. Словно моя запутавшаяся душа действительно имела какую-то ценность.

– Я по поводу вещей для семей из приюта, – наконец выговорила я, сжимая холодные пальцы в карманах. – Тэйт просил дать знать, когда вещи будут готовы.

Лицо мужчины озарилось тёплой улыбкой, и он неприметно кивнул, словно ждал этих слов.

– Алекса, – сказал он, уже поворачиваясь к ступеням и невольно увлекая меня за собой своим спокойным движением.

– Да, я…

– Я знаю. Ты была здесь, когда я читал молитву на похоронах твоей матери. Жаль, что у тебя не получилось остаться и проститься с ней, – его голос звучал мягко, без упрёка. – Но, видимо, время ещё не пришло. Главное, чтобы ты была в добром здравии.

Я слушала и не понимала, как оказалась внутри церкви. Как холодный воздух сменился тяжёлым теплом, пахнущим воском и старым деревом. Я шла по центральному проходу, чувствуя, как под ногами отдаётся эхо шагов по каменным плитам. По обе стороны тянулись ряды тёмных деревянных скамей, их полированная поверхность тускло поблёскивала в полумраке.

Впереди, в лучах света, падающего из окон-роз, сиял металлический алтарь. Над ним возвышалось массивное распятие, а по сторонам застыли в вечном молчании каменные фигуры святых. Их неподвижные взгляды были устремлены на входящих, и я невольно опустила глаза, чувствуя на себе тяжесть этого безмолвного суда.

– Время? – спросила я, смотря на пол. – Для чего время? Чтобы простить?

Цветные блики от витражей ложились на серые стены и пол, создавая причудливую игру света и тени. Пастор остановился и повернулся ко мне. Его глаза были спокойными, как вода в глубоком колодце.

– Чтобы понять, – сказал он просто. – Понимание приходит позже всего. Иногда – слишком поздно.

– Понять… – я усмехнулась.

Понять, что я для неё была никем? Понять, что ей было плевать на будущее своего ребёнка? Понять, почему она выбрала бутылку вместо того, чтобы мы поддерживали друг друга? Что именно я должна понять? Я смотрела, как он зажигает свечу, и осознавала: своё дело я сделала. Больше мне здесь делать нечего. Хоть меня и подмывало спросить, где Тэйт, я не отважилась. Но он, словно прочитав мои мысли, сам дал ответ:

– Наш фургон очень старый и часто ломается, поэтому Тэйт сейчас его пытается отремонтировать. Не знаю, получится ли…

Я пробубнила что-то вроде «А, понятно» и начала медленное отступление из церкви. Но пастор заметил это.

– У тебя красивая машина, Алекса, – сказал он, зажигая очередную свечу.

– Это машина отца, – почему-то уточнила я.

Он снова улыбнулся.

– Да, я знаю. Мы с Фрэнком были хорошо знакомы.

От этих слов я опешила. Я никогда не слышала, чтобы отец говорил о церкви или упоминал отца Тэйта. Или, может, просто я не запомнила?

– Алекса, позволь мне попросить тебя об одолжении, – он повернулся ко мне, и в его глазах читалась искренняя нужда. – Не уверен, что наш фургон оживёт к завтрашнему дню, а вещи в приют нужно доставить как можно скорее. Не могла бы ты помочь? Твой отец… он бы точно одобрил это.

Я замешкалась на несколько секунд. Отказать пастору казалось невозможным – не из-за суеверного страха, а из-за тихого уважения, которое он невольно вызывал. Да и если можно заслужить благословение не постным лицом на службе, а реальным делом… я была совсем не против.

Мужчина назвал несколько адресов соседей, присоединившихся к благотворительности, и я, вернувшись домой и даже не переодеваясь, погрузила свои коробки в багажник «Импалы» и отправилась в путь.

Реакция соседей была предсказуемой. Одни смотрели косо, протягивая потрёпанные вещи с видом, будто отдавали последнее. Другие – те, что помоложе или попроще – улыбались одобрительно, вручая мне аккуратные пакеты с тёплой одеждой. Кульминация наступила, когда я подъехала к знакомому адресу, который сознательно оставила на потом, к дому миссис Хиггинс.

Каменное лицо, руки в бока, она стояла на крыльце ещё до того, как я заглушила двигатель.

– Ну что, – стоило мне подойти, как её голос громко прозвучал, словно скрип ржавых качелей. – Решила замолить грехи раздачей нашего же добра?

Я сделала глубокий выдох.

– Просто помогаю тем, кому хуже, чем нам. Даже если вам это не нравится.

Она фыркнула, но её взгляд скользнул по платью моей матери, и что-то в нём дрогнуло. Не смягчилось, нет. Но словно бы узнало.

– Жди, – бросила она неожиданно и скрылась в доме.

Через минуту она вернулась с коробкой, доверху наполненной детскими вещами – аккуратными, чистыми, пахнущими лавандой.

– Внучка выросла, – бросила она, суя коробку мне в руки так, будто отдавала не вещи, а груз собственной вины. – Больше не пригодится.

Я молча приняла ношу.

– Спасибо, – сказала я, поворачиваясь к машине.

– И чтобы всё дошло! – крикнула она мне вдогонку. – Не как в прошлый раз!

Я не стала уточнять, как было в «прошлый раз».  Просто кивнула, зная, что для таких, как она, добро – всегда сделка. А искренность – роскошь, которую они давно променяли на выживание.

Дорога в соседний городок вилась меж холмов, то поднимаясь, то опускаясь, словно повторяя изгибы моих мыслей. «Импала» покорно несла свой груз – не только вещи, но и тяжёлое наследие, упакованное в картонные коробки. Приют оказался скромным двухэтажным зданием из жёлтого кирпича, с потёртыми ступенями и яркими детскими рисунками на окнах. Дверь открыла женщина лет сорока с усталыми глазами и тёплой, неожиданной улыбкой.

– Вы от пастора? – спросила она, и в её голосе прозвучала надежда.

Я лишь кивнула, и мы молча принялись разгружать багажник. Дети – их было человек пять – с любопытством наблюдали с порога, а самый смелый, кареглазый мальчуган лет семи, робко спросил:

– Это всё нам?

Его взгляд, полный неподдельного изумления от такого богатства, заставил что-то сжаться внутри меня. В этот момент я поняла, что все косые взгляды, все унизительные намёки миссис Хиггинс просто не имели значения.

– Вам и другим ребятам, – ответила я, и мои слова вдруг показались мне нужными и важными.

Мы занесли коробки в небольшой зал, где пахло чаем и свежей выпечкой. Женщина по имени Ирэн разворачивала пакеты, и её глаза загорались при виде тёплых свитеров, детских комбинезонов, аккуратно сложенных постельных принадлежностей.

– Вы даже не представляете, как это вовремя, – прошептала она, бережно проводя ладонью по шерстяному пледу. – У нас котёл сломался, а ночи стали такими холодными…

В этот момент ко мне подошла девочка с двумя косичками и серьёзно протянула мне рисунок – кривоватый домик с солнцем в углу.

– Это вам, – сказала она и убежала, прячась за юбку Ирэн.

Я стояла, держа в руках этот листок, и внутри зажигался маленький, но такой живой огонек. Не гордость, а чистая, ничем не испорченная радость. Радость от самого факта, что ты смог принести в этот мир каплю добра. Искренние слова благодарности согрели меня изнутри, и я на миг почувствовала, что моё существование здесь – не ошибка и не наказание, а часть чего-то правильного и настоящего.

Обратная дорога казалась короче. Я смотрела на темнеющие поля и ловила себя на мысли: впервые за долгое время я не анализировала боль прошлого, не строила планы побега. Я просто ехала. И этого было достаточно.

Глава 8

Этим утром на пороге моего дома, ровно в двенадцать дня, как и договаривались, стояла Эбигейл. Она была одета в тёмно-синюю куртку до колен, из-за которой её светлые волосы казались ещё ярче. На голове красовалась белая шапка с огромным пушистым помпоном – точь-в-точь как у Лизы, которая в это время носилась по свежевыпавшему снегу, пытаясь поймать ртом кружащие снежинки и смешно чихая от холода.

Прошло несколько дней с тех пор, как я отвезла коробки с вещами в церковь. Зима вступила в свои права окончательно: снег хрустел под ногами плотным, упругим настом, а воздух стал ощутимо морозным. Эби, как заправский генерал, готовящийся к празднику, объявила, что сегодня тот самый день, когда нужно успеть на рождественскую ярмарку – выбрать самую пушистую ёлку и разжиться уникальными украшениями, которых в наших скучных местных магазинах не найти.

Я до сих пор пребывала в подвешенном состоянии. Формально дом был почти готов к продаже. Меня здесь, казалось бы, ничего не держало. Но суровая реальность в лице всех риелторов округа, с которыми я успела переговорить, вырисовала иную перспективу: в предпраздничной суматохе никто не брался за новые сделки. Вероятность того, что мне предстоит встретить Новый год в этих стенах, составляла ровно девяносто девять целых и девять десятых процента. Мысль об этом вызывала неоднозначные чувства.

– Это так здорово, что ты помогла пастору, правда, – говорила Эби, беря за ручку расшумевшуюся Лизу. Девочка четко вышагивала маленькими ножками в пухлых зимних ботинках и что-то весело напевала.

Я улыбнулась, проверяя, выключен ли свет и закрывая входную дверь на ключ. Мы двинулись к машине.

– Твоего адреса, кстати, в списке не было, – отметила я, сметая рукой с крыши машины лёгкий снежный наст. – Совсем Божьей кары не боишься? – подколола я, и Эби улыбнулась.

– В прошлый раз мы отдали несколько пакетов с вещами Лизы, которые ей уже малы. Эту помощь собирают несколько раз в год, – ответила она, поправляя рюкзак на плече и внимательно осматривая меня с ног до головы. Её взгляд был тёплым, но практичным, как у заботливой старшей сестры.