lovedvays – Однажды ты раскаешься (страница 11)

Сон оборвался на самом пике, и я проснулась. Не плавно, не сонно, а рывком, с одышкой. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими, частыми ударами в висках.

Я сидела на диване в полной темноте гостиной. Дрожащей рукой я провела по лицу, стирая холодный пот, и лишь тогда ощутила на щеках влагу. Слёзы текли сами, будто тело выплакивало то, чего не мог выразить разум.

Я была одна. Совершенно одна. И в этой тишине скрывалась угроза куда глубже, чем та, что стучалась в дверь. Потому что самый беспощадный враг пришёл не извне. Он обитал во мне. И от собственного сознания нельзя было спрятаться, даже захлопнув все двери на свете.

Глава 7

Мне ничего не оставалось. как эту ночь тоже посвятить уборке. Откладывать больше не было смысла. Нужно было разгрести последнюю комнату – материнскую спальню. Логово. Святая святых всех кошмаров, что витали в этом доме.

Пока я вытирала пыль с туалетного столика, до меня вдруг дошло: здесь не было ничего: ни баночек с кремом, ни следов косметики, ни единой коробочки с украшениями. Лишь пузырёк старого парфюма, который давно испортился и теперь пах как-то очень специфически. Вещей отца тоже почти не осталось. Видимо, мать продавала их за бутылку, одну за другой, пока почти ничего не осталось.

Но кое-что она всё же, к моему большому удивлению, пощадила.

В шкафу, в самом низу, стоял старый проигрыватель. Опустившись на колени и смахнув толстый слой пыли, я открыла крышку. Внутри, на вращающемся диске, всё ещё лежала пластинка. Рядом, в специальном отсеке, аккуратной стопкой стояли другие – в потёртых конвертах.

Это была единственная вещь, которую я очень хотела забрать с собой. Любовь к музыке – вот что досталось мне от отца. Я бережно подняла проигрыватель, ощутив его вес, и отнесла вниз, в гостиную, поставив у кресла на пол. Затем вернулась за пластинками и разложила их рядом, как раскладывают пасьянс. Когда я закончу наверху, я обязательно вернусь к нему. С этой мыслью и новыми силами я взялась за уборку.

Спустя несколько часов спальня, наконец, преобразилась: пыль исчезла, поверхности блестели, а воздух стал свежим и холодным из-за распахнутого окна. За его стеклом уже разливался рассвет, окрашивающий небо в бледные оттенки сизого и персикового.

Из материнских вещей мало что можно было отдать на благотворительность. Лишь новое, так и оставшееся в упаковке постельное белье да несколько кардиганов, которые выглядели плюс-минус добротно. Всё уместилось в две небольшие коробки, которые теперь стояли внизу, в гостиной. Дело было сделано, оставалось лишь встретиться с Тэйтом и обрадовать его новостями.

Я присела на корточки, заклеивая коробки скотчем и думая совершенно не о том. После нашей последней встречи в памяти то и дело всплывало его спокойное лицо, а в голове звучал ровный, глубокий голос. Рядом с ним суета в душе стихала, и наступала странная, непривычная тишина – не пустая, а наполненная миром. Может, потому что в нём есть какая-то тихая, непоколебимая уверенность? Или он и правда намного ближе к Богу, чем я, и часть этого спокойствия просто перетекает на окружающих? Не знаю. Но мысль о том, что эти коробки с вещами будут поводом увидеть его снова, заставляла почему-то улыбаться.

Откусывая очередной кусок скотча, я заметила за окном, сквозь тюль, движение. Воскресенье. Тёмные силуэты, плывущие по промёрзшей улице в такт колокольному звону, уже торопились на утреннюю службу, несмотря на ранний рассвет.

Лента скотча замерла в моих руках, а внутри начало всё гореть. Они шли к Богу? Или просто отбывали повинность? Если бы в их сердцах была хоть крупица веры, разве они могли бы годами равнодушно проходить мимо нашего дома? Разве она не должна была заставить их хотя бы постучаться? Спросить, не нужна ли помощь? Нет. Им было проще молиться о спасении своей души, отводя глаза от чужой боли.

Я с силой откусила кусок скотча, но резкий звук не смог отогнать эти мысли. Может, я несправедлива? Может, они пытались – хотя бы раз, давно, а мать захлопнула дверь перед самым носом? Или просто им было удобнее верить, что всё происходящее здесь – это наказание за какие-то грехи, а не трагедия, в которую можно было вмешаться? Я не знала. А они всё так же шли мимо, как все эти годы.

Я не сомневалась, что Тэйт сейчас там, на службе, рядом с отцом. Но мысль о том, чтобы пройти сквозь осуждающие взгляды соседей, заставляла меня внутренне сжиматься. Странно, что он не дал мне свой номер, чтобы я могла просто написать или позвонить, а не идти в святая святых. Да и я сама не догадалась – или, может быть, не осмелилась – его попросить.

В моей голове сформировался план: я решила переждать – позавтракать, дождаться, когда церковь опустеет, и уже тогда спокойно отправиться туда.

Рассвет уже полностью разлился по комнате холодным светом. Потянувшись и ощутив приятную усталость в мышцах, я побрела на кухню за кофе. Говорят, кофеин бодрит, но на меня он подействовал с точностью до наоборот. После крепкого напитка я так хорошо устроилась на диванчике, что не заметила, как уснула, а когда открыла глаза, то на мгновение почувствовала себя потерянной.

Золотистый свет за окном был таким же нежным, как ранним утром, и я подумала, что проспала всего пару часов. Но настороженная тишина за стеклом говорила об обратном. В сердце появилась тревога. Я резко поднялась с дивана и потянулась за телефоном, на экране которого было без четверти четыре. Я проспала почти целый день. За окном на смену рассвету приходил закат, а это значит, что служба давно закончилась, а люди разошлись по домам. Утренний план рухнул, так и не успев воплотиться.

Мой режим был настолько сбит, что теперь я путала день с ночью. Вероятность, что Тэйт всё ещё в церкви, была призрачной. Я попыталась представить его распорядок дня: наверняка после службы он помогает отцу с бумагами или задерживается, чтобы прибраться в храме. А может, занят ремонтом, который развернулся при появлении нового пастора.

Мысль о том, чтобы отправиться туда сейчас, казалась безумием. Да и что я скажу, если встречу его? "Извините, я проспала полдня и теперь вот я здесь"? Звучало нелепо. Хотя… какая разница, мое дело ведь просто передать информацию, так что не стоит много думать. С этими словами я быстро приняла душ и начала одеваться.

Наверное, не лучшая идея – идти в церковь в потертых джинсах, массивных ботинках и куртке цвета хаки с вызывающей надписью «Chaos Theory» на спине. С собой я взяла не так много вещей, и среди них не было ни юбок, ни платьев. Оставалась лишь надежда, что среди одежды моей матери, лежащей в коробках, которые я ещё не успела заклеить скотчем, есть что-то стоящее.

Я устроилась на полу и заглянула в глубь картонной коробки. Мои пальцы, перебирая ткани, остановились на простом тёмно-синем платье с длинными рукавами – единственном, что выглядело скромно и нейтрально.

Примерив его перед зеркалом, я замерла. Надевать платье женщины, которую я годами пыталась вычеркнуть из памяти, было похоже на предательство самой себя. Но нужда заставила отбросить предрассудки. И в этом жесте была какая-то горькая ирония: надеть её платье, чтобы сделать доброе дело, которое она никогда бы не сделала. Дополнив образ тёмными колготками, своими ботинками и той же самой курткой, я осмотрела себя. Выглядело… сносно. По крайней мере, уже не как вызов всему миру. Я собрала волосы в низкий хвост, поправив челку, смахнула невидимую пыль с плеча и сделала глубокий вдох. Готово. Теперь оставалось только дойти до церкви и надеяться, что Тэйт всё ещё там.

Прохладный воздух щекотал ноги сквозь лёгкую ткань платья, которая развивалась на ветру. Спрятав руки в карманы, я шла неторопливыми шагами в сторону церкви, которая располагалась в нескольких домах от моего, и постоянно оглядывалась, словно планировала совершить что-то плохое.

Массивные железные ворота были открыты, а с заднего двора доносились мужские голоса и настойчивый шум пилы. Видимо, ремонт затеяли действительно грандиозный – судя по отсутствующему фрагменту крыши и аккуратно сложенным у стены листам кровельного железа.

Застопорившись на месте между ступенями у входа и воротами, я медленно выдохнула. Родители обычно с рождения приучают детей к религии. Для меня же церковь всегда была чужой территорией, местом, где на тебя смотрят оценивающе, где каждое движение кажется неестественным, а слова молитв – заученными чужими стихами.

Здесь верили иначе: не как в книгах, не так, как учат в воскресных школах больших городов. Здесь верили молча, сурово, с каменными лицами, и эта вера казалась мне такой же холодной и непроницаемой, как эти стены.

Шум пилы внезапно смолк, и я услышала чьи-то приближающиеся шаги со стороны заднего двора. Сердце ёкнуло, а времени, чтобы подумать или убежать, не было.

– Вам помочь? – спросил мужчина, направляясь ко мне и вытирая руки о тряпку.

Даже без традиционной одежды было очевидно – это был пастор. Его выдавали волосы цвета выгоревшей меди, точь-в-точь как у Тэйта, разве что с проседью у висков. Превосходная генетика, нечего сказать.

Он подошёл ближе, изучая меня внимательным, но не осуждающим взглядом. Я металась в поисках слов, осознавая, что даже имени его не знаю. Как обращаться? "Отец"? "Пастор"? Просто "сэр"?