lovedvays – Однажды ты раскаешься (страница 14)

Когда я вернулась к машине, Эби ещё не было, и это было мне только на руку. Я быстро открыла багажник и задвинула пакеты с подарками и пиротехникой подальше, в самый угол, под старое автомобильное покрывало, подальше от любопытных глаз маленькой девочки. Закрыв крышку, я облокотилась на холодный металл и стала ждать.

Минут через десять я увидела грустную картину: Эби шла медленно, сгорбившись под тяжестью небольшой, но пушистой ёлочки, которую она несла на плече. В другой руке она почти волокла за собой Лизу. Девочка упиралась, её плечики тряслись от рыданий, а по раскрасневшимся щекам ручьями текли слёзы.

– Что случилось? – встревоженно спросила я, идя навстречу.

Эбигейл опустила ёлку на снег, её лицо было усталым и каким-то опустошённым. Она пыталась дышать ровно, но губы её подрагивали.

– Она хотела большую, – тихо, почти апатично сказала Эби, глядя куда-то мимо меня. – Самую большую на ярмарке. Но… нам большая ни к чему.

Лиза, услышав это, зарыдала ещё громче.

– Хочу-у-у большу-у-ую! Папа прие-е-едет, и мы её наря-я-ядим! – всхлипывала она, вытирая лицо вязаной варежкой.

Эби закрыла глаза на мгновение, и когда открыла их, в них стояла такая бездонная боль, что у меня сжалось сердце.

– Папа не приедет, рыбка, – её голос прозвучал неестественно ровно, будто она заучила эту фразу. – Он будет на работе в новогоднюю ночь. Мы будем вдвоём, и нам большая ёлка не нужна.

Я видела, как Лиза захлёбывается слезами, и как Эбигейл сама изо всех сил сдерживается, чтобы не разрыдаться тут же, на моих глазах. И передо мной, словно вспышка, пролетело моё собственное детство. Не картинка, а физическое ощущение – ком в горле, беззвучные рыдания, жгучий стыд.

Мне лет семь. Я сижу на полу в своей комнате и реву в три ручья, потому что у меня не получается заплести кукле волосы так же красиво, как у девочки из телевизора. Входит мать. Её глаза мутные, от неё пахнет чем-то кислым и чужим. Она смотрит на меня не с жалостью, а с брезгливым раздражением.

– Хватит реветь! – её голос – скрип ржавой пилы. – Плачут только слабые люди! Слабые и никчёмные! У слабаков ничего в жизни не получается! Заткнись сейчас же!

Я замолкаю мгновенно. Горло сжимается спазмом, слёзы текут внутрь, обжигая ещё сильнее. Я не слабая. Я не слабая. Я не могу быть слабой. Позже появляется отец и успокаивает меня, гладя по волосам и предлагая купить мне другую куклу с красивой причёской.

Моё сердце, глядя на них, разрывалось от боли. Эта боль была острой и знакомой – боль невыплаканных детских слёз, боль невысказанного разочарования, боль женщины, которая пытается быть сильной, потому что другой опоры у неё нет.

Без единой секунды сомнений я наклонилась к Лизе, полностью игнорируя призрак материнского голоса в голове.

– Лиза, – сказала я мягко, но твёрдо, заглядывая ей в заплаканные глаза. – Твоя мама выбрала самую лучшую ёлку. Знаешь почему?

Девочка перестала рыдать, уставившись на меня мокрыми от слёз глазёнками.

– Потому что… – я перевела взгляд на Эби, пытаясь поймать её глаза, – потому что эта ёлка – не просто ёлка. Это наша ёлка. Твоя, мамина и моя. Мы её вместе нарядим всеми этими блёстками и гирляндами. И устроим такой праздник, что вся улица будет нам завидовать. Обещаю.

Я выпрямилась и посмотрела прямо на Эбигейл.

– А теперь пошли отсюда. Мы везём эту прекрасную, пушистую красавицу домой. А по дороге заедем за тем самым большим набором ёлочных игрушек, который мы видели.

Я не ждала возражений. Я уже открывала дверь багажника, чтобы водрузить ёлку внутрь. В ту же секунду я поймала взгляд Эби – в нём была не просто благодарность, в нём было облегчение. Как будто она наконец-то могла позволить себе на минуту перестать быть нерушимой скалой. Улыбнувшись друг другу мы снова сели в машину и отправились в путь.

Это было… непривычно. Непривычно видеть снова в моём доме переливающиеся гирлянды, чувствовать их тёплый, уютный свет, но знать, что отец уже не появится на пороге с довольной улыбкой. Он не подойдёт, не протянет мне завёрнутый в блестящую бумагу подарок и не сунет в карман горсть мандаринов и шоколадных монеток. Он не будет возиться на кухне, пытаясь сварить идеальное какао с зефирками, и не усядется рядом на диване смотреть старые добрые мультфильмы, комментируя их своим тихим, спокойным голосом.

А мать… мать больше не будет кричать из-за хлопушек, разбросанных серпантинов или слишком громкой музыки. Её ядовитые упрёки и вечное недовольство навсегда умолкли, оставив после себя лишь призрачное, давящее эхо в стенах.

Тёплый белый свет гирлянды, которую я обмотала вокруг массивного багета со шторами, мягко освещал гостиную. Ненамного, но всё же внутри появлялось новогоднее настроение.

Я готовилась к приходу Тэйта, стоя уже в материнском платье. Не знаю, о чём я думала в тот момент, или, может, я вообще не думала, когда ноги сами понесли меня в ванную к большому зеркалу. Я потянулась к своей косметичке и достала тушь. Руки слегка дрожали. Я провела кисточкой по ресницам, делая взгляд более выразительным, затем прошлась тинтом по губам.

Отражение смотрело на меня широко распахнутыми глазами. Блеск на губах ужасно сочетался с раскрасневшимися от жара и волнения щеками. Я выглядела как пародия – девочка, нарядившаяся в мамино платье и взявшая её косметику, чтобы казаться взрослее, увереннее, чем была на самом деле.

– Кого ты пытаешься обмануть? – прошептала я отражению. Голос звучал устало и пусто.

Без сожаления, почти с облегчением, я схватила сухую салфетку и провела ею по губам, стирая всё дочиста. Затем сняла платье, чувствуя, как с него осыпается призрачная тяжесть прошлого, и надела свой простой серый свитер и джинсы. Да, так-то лучше. Я снова вернулась в гостиную и села на диван. Тиканье часов на кухне звучало оглушительно громко. Прошло двадцать минут… сорок… В семь пятнадцать я уже почти убедила себя, что он не придёт, когда в тишине раздался осторожный стук, который заставил меня нервничать.

Со стороны могло бы показаться, что он тоже, как и я, готовился к этой встрече. Хоть на нём и была его обычная чёрная рубашка, выглядывавшая из-под пальто и простые тёмные брюки, которые, к слову, подчёркивали его стройную фигуру. Но волосы, обычно слегка непослушные, сегодня были аккуратно уложены и от него исходил тонкий, сдержанный мужской шлейф парфюма – что-то древесное, с нотками морозного воздуха и чего-то неуловимого, тёплого, как кожа.

Я застыла на пороге, и мой взгляд сразу упал на его руки. В них он держал не банальный букет из цветочного магазина, а нечто совершенно особенное. Несколько веточек белоснежного эвкалипта с их матовыми, будто припудренными инеем листьями. К ним он добавил несколько тёмно-бордовых, почти шоколадных скабиоз – их бархатистые, чуть мохнатые головки казались невероятно хрупкими и тёплыми на фоне зимней белизны. А завершали композицию два-три стебля с ажурными семенными коробочками лунарии, которые переливались в свете фонаря на крыльце словно перламутр. Всё это было бережно перевязано тонкой коричневой ленточкой из грубого льна.

Этот букет был прекрасен: скромный, но изысканный, не кричащий, но заставляющий вглядываться в каждую деталь. Он пах холодом, землёй и лёгкой, едва уловимой сладостью – настоящий запах зимы, застывшей красоты и тихого ожидания. Он говорил о вкусе, внимании к деталям и полном отсутствии пафоса. Это был подарок, который мог сделать только человек, чувствующий природу и её сокровенную, неброскую прелесть.

Он стоял на пороге, слегка нервно сжимая пальцы на стеблях. Его обычно спокойное лицо сегодня казалось немного растерянным. В его позе читалась лёгкая неуверенность, которую он старательно подавлял.

– Это моя… то есть… – он запнулся и сделал крошечную паузу, чтобы перевести дух, – наша с отцом благодарность. Наш церковный сад уже спит, но кое-что ещё радует глаза. Напоминает, что даже зимой есть своя красота.

Тэйт вручил мне букет. В мимолетном прикосновении наших рук я почувствовала холод его кожи. Он тут же, с вежливой аккуратностью, освободил свою ладонь – не отстраняясь, а демонстрируя уважение к моему личному пространству.

– Спасибо, – прошептала я, поднося композицию к лицу. Легкий аромат эвкалипта смешался со сладковатым дыханием скабиоз. – Зайдешь?

Я надеялась, что он не развернется и не уйдет, как только отдаст мне цветы. Мне отчаянно хотелось поговорить с ним, побыть наедине и узнать его ближе – настолько, насколько он позволит, но эта надежда рассыпалась мгновенно, словно ей и не из чего было складываться.

– Мне уже пора, – сказал он тихо, но с той же мягкой, неоспоримой твердостью, что и в церкви. В его глазах мелькнуло что-то сложное – не отторжение, а скорее сожаление, смешанное с решимостью. Он словно говорил это не только мне, но и самому себе.

Меня снова накрыла волна горького разочарования. Он не хотел оставаться. Не хотел переступать этот порог, за которым оставались бы только мы двое. Было ли во мне что-то, что заставляло его держаться на расстоянии? Или его отстраненность – это просто ещё одно правило, строгий запрет его веры? Мы же ходили в одну школу, так почему сейчас мы не можем поговорить, как просто приятели или соседи? Пока я терялась в догадках, Тэйт уже уходил, его тень растворялась в зимних сумерках, а шаги по хрустящему снегу звучали всё тише.