Лоренца Джентиле – Книжный в сердце Парижа (страница 34)
– Деньги имеют дурную привычку исчезать, если не следить за ними…
Я говорила Виктору, что на моей кредитной карточке осталось всего сто евро, когда наш разговор прервал Леонард Коэн. Он стоит передо мной, на голове темная шляпа, у него подвижные, глубоко посаженные глаза. Леонард Коэн! Здесь, на пороге библиотеки, где мы с Виктором только что закончили подготовку к ужину. Он обращается ко мне.
– Со мной тоже так было, – говорит он хриплым голосом. – Я отправился в путешествие, а когда вернулся, у меня ничего не осталось.
– Тебя ограбили? – спрашивает Виктор.
– Да, мой менеджер. Но знаете что? Это принесло в мою жизнь много хорошего. Но, конечно, я не буду рекомендовать это в качестве упражнения для развития духовных качеств. – Он смеется и поворачивается к высокой и привлекательной женщине, стоящей позади него, которую я сначала не заметила. – Анджани, – представляет он ее.
Женщина улыбается.
Виктор приглашает их в библиотеку, наполняет бокалы.
– Можно задать тебе вопрос? – Он набирается смелости.
– Для этого я и пришел, – отвечает Коэн, и это не шутка.
– Помимо музыки, ты любил писать романы и стихи. Как ты решил, какой именно путь выбрать?
Мы вчетвером садимся за небольшой круглый стол в центре комнаты.
Коэн рассказывает, что его отец умер, когда он был еще совсем молод, и это облегчило ему путь: он больше не должен был быть «кем-то». Он и его друзья жили в центре Монреаля, играли на гитаре, писали стихи, пытались соблазнять девушек, пили. В глазах других людей они не представляли никакой ценности, и некоторые не смогли этого пережить. Наркотики, самоубийства… Они сломались. Но самому Коэну это было необходимо: он был свободен и раскрывал свои способности, как хотел сам.
Он делает большой глоток из своего бокала и смотрит на Анджани.
– Видите ли, – продолжает он, – я вообще не верю в талант. В Японии, например, никто не считает, что нужно обязательно быть талантливым. Если тебе есть что сказать, ты должен это сделать – и точка.
«Да, но не все такие, как ты», – хочется мне ему возразить.
– Талант – это заговор мертвых, направленный на уничтожение возможностей для ныне живущих. Мы думаем, что не в состоянии совершить определенные вещи. Но это как в случае с Баннистером[65], который пробежал милю меньше чем за четыре минуты. Пока он не установил свой рекорд, никто не верил, что это возможно. Но как только ему удалось преодолеть табу, за ним последовали другие. А все дело в том, что это была не физическая проблема, а психологическая. – Музыкант постукивает указательным пальцем по лбу.
– Мы думаем, что неспособны на определенный поступок лишь потому, что есть люди, которые хотят, чтобы мы так думали.
Я подливаю ему в бокал, но он почти сразу меня останавливает:
– Я уже старый, налей еще Анджани.
Но она также вежливо отказывается.
– Я сделал выбор в пользу музыки, – объясняет Коэн, – потому что она способна мгновенно на меня влиять, отвлекая от боли или гнева. Когда тебе хорошо, ты не должен пренебрегать этим чувством, счастье выпрыгивает, как пробка из воды. Оно струится из глаз, прорывается сквозь поры на коже. Если однажды ты научился быть счастливым, как можно от этого отказаться? Нет в жизни таких причин, которые могли бы заставить тебя это сделать. Быть счастливым – это справедливо, потому что только так ты сможешь быть полезен другим.
Мне бы хотелось, чтобы он говорил вечно. Взгляд Виктора тоже смягчился, он собирается задать еще вопрос, но тут в комнату заходит Сильвия с небольшой группой гостей. Мы с Виктором предлагаем каждому бокал вина.
– Как мило вы здесь все устроили, – благодарно говорит Сильвия, а затем шепчет мне, чтобы я спустилась вниз и забрала заказанную в индийском ресторане еду, разложила по сервировочным блюдам, которые следует взять в квартире ее отца, и принесла все к столу.
Я бегу вниз по лестнице. Мужчина с длинными черными усами, одетый в
Я бегу наверх, чтобы приготовить блюда к подаче. Мой оптимизм испаряется, как только я вхожу в квартиру Джорджа и вижу Юлию, сидящую на полу в слезах.
– Что случилось? – спрашиваю я ее. – Ты уже поела?
Она отвечает, что поела, но не встает с пола и не смотрит мне в глаза. Явно врет.
– Хочешь еще что-нибудь? – спрашиваю я, поднимая пакеты с едой. – Мне нужно все разложить по тарелкам.
Юлия вытирает глаза рукавом платья баклажанового цвета, встает и берет из моих рук несколько пакетов.
– Я помогу тебе, – говорит она.
Юлия такая худая, что платье, кажется, стоит само по себе. Она открывает дверцы шкафчиков над плитой, находит пять мисок и несколько разномастных тарелок. Мы перекладываем в них индийские блюда. Я наблюдаю, как равнодушно она смотрит на карри, – не понимаю, как ей удается сдерживаться, лично я бы съела все прямо из алюминиевых контейнеров.
– Пойдем с нами? – приглашаю я, стараясь не обращать внимания на чувство голода.
– Я хочу побыть наедине с Ноа, – отвечает Юлия. – Но все равно спасибо.
Кто может понять ее лучше, чем я? Здесь очень сложно побыть в одиночестве, а тут такая возможность. Я оставляю ей тарелку риса с бирьяни, предварительно взяв с нее слово, что она спустится вниз и позовет меня, если ей что-то понадобится, после чего спускаюсь сама.
В библиотеке собралось около двадцати человек, но Вивьен среди них нет. Я расставляю тарелки на столе, который мы накрыли сине-зеленой полосатой скатертью.
Время от времени я бросаю взгляд в окно, в сторону входа в магазин. «Если бы случилось что-то серьезное, – говорю я себе, – тетя бы наверняка позвонила». Или нет? Я подскакиваю каждый раз, когда в комнате появляется новый гость или на улице мелькает тень. Но она не приходит, она все не приходит.
Гнев поднимается во мне, как сливки при взбивании. Чтобы выпустить пар, я хватаю одноразовый нож и втыкаю в упругое пряное мясо цыпленка тандури, пронзая его насквозь. Баклажаны байнган бхарта разлетаются по скатерти. Я бушую, пока не успокаиваюсь, после чего оглядываюсь по сторонам. К счастью, меня никто не видел. Я убираю за собой, пока гости ничего не заметили. Просто чудо, что мне удалось досидеть до конца ужина и не выставить себя на посмешище. Я понимаю, что Коэн собирается уходить, и набираюсь смелости, чтобы остановить его.
– Могу я попросить вас об одолжении? – решаюсь я, протягивая ему бумажную салфетку, которую взяла со шведского стола, одну из немногих, уцелевших во время поножовщины при разделывании тандури.
Коэн одаривает меня своей особенной улыбкой.
– Не могли бы вы подписать ее для моей тети? Она не смогла прийти из-за непредвиденных обстоятельств.
Он с радостью соглашается и выжидательно на меня смотрит.
– Ее зовут Вивьен, – поясняю я. – Она всю жизнь была вашей поклонницей. Я не видела ее много лет, а сейчас приехала к ней.
Я протягиваю ему ручку, он смотрит на салфетку.
Он надевает шляпу и исчезает за порогом, держа за руку Анджани. Я подбегаю к окну и наблюдаю, как они уходят в парижскую ночь.
Мне так о многом хотелось бы его спросить. Если бы он только смог уменьшиться и все время находиться со мной, как какой-нибудь говорящий сверчок версии дзен. Я познакомилась с Леонардом Коэном. У меня есть записка, написанная его собственной рукой для моей тети.
– Пойдем подышим воздухом, – говорит Виктор, вытаскивая меня на улицу. Я понимаю, что он пытается поднять мне настроение.
Мы спускаемся к Сене вместе с Колетт, но на обычном месте нет ни Джона, ни Хиллари.
Мы идем по набережной, и я размышляю о том, что же придает ночному Парижу такой романтический ореол: свет фонарей, отражающийся в воде, играющий на мостах и булыжниках улиц, по которым мы ступаем; музыка аккордеона, которая слышна вдали или просто нам чудится; устремленный в небо шпиль Нотр-Дама, этот запах и память о Революции.
Виктор рассказывает мне о своем детстве, о том, как летом они ездили на север, в Норвегию. У них был маленький деревянный домик красного цвета посреди леса, прямо у озера, где они ловили рыбу. Этот дом был всегда полон гостей, и именно с этим местом связаны его самые теплые воспоминания. Там даже его отец на время становился просто папой.
Но несколько лет назад, под предлогом того, что все равно туда больше никто не ездит, отец продал дом, даже не спросив совета. Именно продажа этого дома положила начало его скитаниям. Не стало места, куда он может вернуться. Так Виктор потерял ощущение собственной принадлежности и желание к чему-то стремиться. Он работал в Швеции на фабрике по производству мороженого, сушильщиком вяленой рыбы в Норвегии, уборщиком в парке развлечений. И жил с ощущением, что вроде всегда всем доволен, но не в полной мере.
– А может быть, я просто боюсь, что не найду больше ничего путного, и поэтому не возвращаюсь в Копенгаген.
Мы сидим на каменной скамейке, Колетт, виляя хвостом, обнюхивает стену. Я вспоминаю тот январь, когда моя тетя решила поехать на море. Море красивее всего зимой, утверждала она. Шел 1995 год, бабушке Ренате становилось все хуже, но на рассвете мы все-таки сели в поезд до Генуи. Мы должны были вернуться в тот же вечер, и тогда все было бы не так плохо. О своей матери Вивьен всегда говорила мало, а с тех пор, как та заболела, она вообще о ней не вспоминала. С бабушкой у меня отношения тоже не сложились: она жила исключительно ради моего отца. «Марчелло, Марчелло», – твердила она тысячу раз в день, как молитву. Ей не было дела ни до ее дочери Вивьен, ни до меня, ее единственной внучки.