Лоренца Джентиле – Книжный в сердце Парижа (страница 35)

«Время от времени нужно все оставлять позади, смотреть на мир новыми глазами и, сделавшись лучше, возвращаться домой», – говорила мне тетя, пока мы сидели лицом друг к другу в идущем вдоль моря поезде.

Бирюзовая вода слегка рябила, солнце заливало своим светом разноцветные домики, прилепившиеся к обрывистому берегу. Казалось, наступило лето. Я не могла понять истинного смысла этого утверждения, мне было четырнадцать лет, оставлять позади мне было нечего, да и откуда мне было знать, стану ли я лучше по возвращении? У меня было ощущение, что мы просто путешествуем.

У тети был период романтизма: она читала Байрона, Китса и Шелли, слушала Шуберта, восхищалась картинами Фридриха и пела дифирамбы дикой стихийной природе. Поэтому мы и поехали в Сан-Теренцо: посмотреть на зимнее море и на виллу Маньи, где останавливался Шелли.

Мы сидели на низкой ограде с куском фокаччи[66] и смотрели на белоснежную виллу, которая когда-то выходила на пляж, а теперь – на набережную. Открытая всем ветрам, с двумя этажами и большой террасой, она напоминала мне песочный замок.

– Мои мечты принадлежали только мне, – сказала Вивьен. – Я никогда никого за них не винила; они были моим убежищем, когда я злилась, и величайшим удовольствием, когда я чувствовала себя свободной.

Солнце грело так сильно, что мы сняли куртки.

– Я влюбилась, – неожиданно призналась тетя, – но он любит другую.

В ее жизни так происходило всегда. Качание из стороны в сторону, с одной стороны – мужчины, которые любят ее, но она не может ответить им взаимностью, а с другой – мужчины, которых любит она, но любовь эта остается без ответа.

– Может быть, истинный смысл любви заключается именно в ее безответности, – сказала я. Мне казалось, эта фраза может ей понравиться.

И в самом деле, ее лицо осветилось.

– Ты правда так думаешь, Олива?

Да, правда. С недавних пор я встречалась с парнем, которого моя мама называла панкабестией, но не могла утверждать, что разделяю его влечение. Я понимала, что его чувства сильнее, чем мои, и сомневалась, что когда-нибудь смогу испытать нечто подобное. Я сжимала ее руку в своих. Я искренне не понимала, как можно ее не любить.

– Но в этом мире есть много вещей, которые меня успокаивают, – воскликнула тетя, просветлев. – Литература, фламинго, сладости, море… Природа лечит все.

Она вскочила, заметив двух мужчин, швартующих небольшую лодку к причалу. Тетя побежала к ним, они стали что-то обсуждать, но я не могла разобрать ни слова. Когда я подошла к ней, она ликующе сообщила:

– Нас забирают.

Я не успела спросить, куда именно, как один из мужчин уже протянул мне навощенную солью штормовку, другую, такую же, – тете, и мы отплыли.

С нависающих над морем скал на нас смотрели разноцветные виллы в окружении зеленых садов. Меня обдувал липкий соленый ветер, солнце светило в глаза, отражаясь от волн.

Лодка остановилась в небольшой бухте. На берегу располагалось старинное аббатство Сан-Фруттуозо. Сбросив якорь, матросы достали что-то вроде большого конуса с ручкой и линзами на каждом конце и передали его тете, которая погрузила большую линзу в воду. Это батископ, объяснили они мне. Тетя долго стояла в своей штормовке, согнув спину, то и дело меняя позу и не говоря при этом ни слова.

– Загляни туда! – вдруг воскликнула она, радостно поднимаясь и протягивая мне странный предмет. – Я тебе ничего говорить не буду, просто посмотри сама!

Я опустила батископ в море и приникла глазом к маленькой линзе. Среди отблесков света и косяков рыб ко мне тянулись две огромные каменные руки. Я вздрогнула. На дне стояла огромная статуя, покрытая мхом, и воздевала руки к небу.

– «Христос из бездны»[67], – сказала тетя, когда я села на место, практически ослепленная брызгами соленой воды.

– А можно мы сойдем на берег? – спросила она у матросов.

«Христос из бездны». Необъятный. Пугающий, но в то же время безмерно доброжелательный. Видение, которое я никогда не забуду и которое будет являться мне во снах снова и снова.

Мы сидели на пляже напротив аббатства и смотрели на море.

– Если ты однажды почувствуешь себя потерянной, – неожиданно произнесла тетя, – просто ищи прекрасное в природе, только тогда ты сможешь восстановить равновесие и найти смысл существования в этом мире. Природа уже таит в себе все ответы. Мы сами и есть природа. Мы совершенны, но даже не подозреваем об этом.

Я спросила ее, зачем она привезла меня посмотреть на Христа. Она была здесь с Петером, когда ей было семнадцать лет, но не смогла разглядеть статую за неимением батископа. Петер, ее первая любовь, был немцем, но потом она уехала в Париж, и они потеряли друг друга из виду. Вторая причина проста: какой бы ни была твоя вера, главным принципом остается безусловная любовь, любовь без всяких ожиданий, когда ты ни к чему не принуждаешь и не удерживаешь любой ценой. Христос – символ этой любви, он поможет нам пробудить ее в себе и осознать. Мы имеем право быть самими собой, но вместе с тем мы должны предоставлять эту свободу другим.

Я думала о родителях, о судьбе, которую они представляли для своей единственной дочери, я думала о брате. Если бы он все еще был с нами, родители не остались бы одни, когда я уезжала с тетей, у меня был бы шанс стать актрисой, я могла бы совершать ошибки, если бы этого пожелала, могла бы готовить и есть столько сладостей, сколько захочу, толстеть, не выходить замуж и закончить свои дни в доме, населенном кошками. Я ненавидела брата за то, что я здесь, в бухте Сан-Фруттуозо, хотя мне следовало быть дома. Из-за него страдали мои родители и, кажется, любили меня чуть меньше. А еще я ненавидела свою тетю. Она увезла меня к морю, нарушив равновесие, которого я с таким трудом достигала. Она переворачивает мою жизнь с ног на голову и уезжает. Как всегда.

Вернувшись в Сан-Теренцо, мы поняли, что опоздали на последний поезд в Милан. Мы переночевали в небольшом пансионе. Мы не знали, что бабушка Рената только что скончалась. Что мой отец узнал что-то ужасное о моей тете. Что это наша последняя поездка.

– Испытывать ненависть вполне нормально, – говорит мне Виктор.

Он смотрит на меня с волнением. Я понимаю, что выложила ему все.

– Вовсе нет, – отвечаю я.

Я знаю, что это ненормально и что этого делать не стоит. К тому же у меня нет для этого никаких оснований. Если бы только я могла быть довольной своей жизнью и перестала постоянно думать о том, что все могло быть иначе.

– Тебе страшно возвращаться, – отвечаю я, – а я с тех пор боюсь уезжать. Боюсь, что в мое отсутствие дома может произойти что-то страшное и я не смогу ничего исправить.

Виктор подходит ко мне ближе.

– Я сразу подумал, что у нас много общего.

Я украдкой смотрю на свое кольцо.

– И ты был прав?

Вода Сены рябит от ночного ветра. На набережной только мы одни.

– Похоже на то, хоть ты и выглядела как стюардесса.

Я слегка толкаю Виктора в плечо, он поднимается с намерением увильнуть, я устремляюсь за ним. Вдруг он поворачивается, и мы оказываемся так близко, что наши губы вот-вот соприкоснутся. Начинается мелкий дождь, который лишь слегка мочит нас. Я предательски натягиваю берет ему на лицо и спасаюсь бегством.

«Уходи, – сказала мне мама. – Уходи отсюда». Мне было мучительно стыдно И я была свободна.

Пятница

27

– Знаешь, что я подумал? – небрежно бросает Виктор. Мы пьем кофе в квартире Джорджа. – Неплохо бы нам съездить в Камарг и посмотреть на фламинго.

Я как-то видела Камарг в документальном фильме – это было прекрасно и чем-то напоминало Южную Америку. Там обитали белые лошади и быки, фламинго, цапли и разнообразные птицы, летающие над полями и солончаками.

Отправиться в путешествие с приключениями тоже значится в списке моих желаний.

– Ты с ума сошел? – отвечаю я Виктору. – Мне нужно ехать домой.

Но Виктор настаивает, утверждая, что мы можем поехать автостопом из южной части города, поймав попутную машину у Триумфальной арки. Надо найти возможность добраться до Лиона или его окрестностей, а уже там взять попутку до Камарга. Виктор не раз путешествовал автостопом. По его словам, мы можем остановиться в «Мас де Мария» – гостинице в Сен-Мари-де-ла-Мер[68], где работает парень, с которым он познакомился здесь, в книжной лавке. Он обязательно нас у себя примет.

– Олива?

В квартиру заходит Сильвия Уитмен в сопровождении Колетт, которая радостно прыгает вокруг меня и виляет хвостом.

Я улыбаюсь: благодаря ей я чувствую себя членом семьи.

– Недавно звонила твоя тетя, – сообщает Сильвия, проводя рукой по светлым кудрям. – Она сожалеет, что не смогла прийти вчера вечером, но передает тебе послание. – Сильвия достает из кармана клетчатого платья листок бумаги и читает: «По всей вероятности, Джонни Дойл сделал ставку на самого себя через подставное лицо. Несмотря на то что фаворитом является Безудержная Страсть, победу одержит Ванильная Мечта».

Она протягивает мне записку.

– Имеется в виду Лоншан[69]. В кассе лежат билеты на твое имя.

– На мое имя? – спрашиваю я слабеющим голосом.

– Тебе идут распущенные волосы, – заявляет Сильвия.

Дотронувшись до затылка, я понимаю, что забыла прицепить заколку.

– Ты выглядишь совсем по-другому, – добавляет Сильвия, берет со стола книгу и спускается вниз.

Но почему Вивьен не попросила меня к телефону? Почему она постоянно оставляет мне странные указания и не приходит сама?