Лоренца Джентиле – Книжный в сердце Парижа (страница 33)

– При чем тут это?

Молчание отца полно тревоги. Он в курсе, что я приехала к его сестре, к тете, общения с которой он меня лишил. Он также знает, что я не нашла ее и пока не возвращаюсь. Я не нахожу веских аргументов для продолжения этого разговора. Вместе с тем мне не хочется, чтобы он думал, будто я от него отдаляюсь, ведь сейчас он мне ближе, чем когда бы то ни было.

– Папа, а как ты? Помимо меня и судоку?

– Сегодня я пригласил твою маму на ужин. Хотя бы немного отвлечемся.

– Отличная идея! Обычно вы никуда не ходите. – Я набираюсь смелости. – Я люблю тебя, – шепчу я.

Должно быть, прошло не менее десяти лет с тех пор, как я в последний раз говорила ему эти слова.

Он реагирует так же, как и десять лет назад:

– Я тоже. – И добавляет: – Поэтому я и волнуюсь.

Мы прощаемся почти сразу: нам обоим слишком неловко, чтобы добавить что-то еще.

Одетта ставит передо мной порцию фиолетового морковного пирога, покрытого глазурью и украшенного цедрой лимона.

Я отламываю кусочек, пытаясь убедить себя, что все будет хорошо. Я смотрю на гуляющих по улице людей. Бриллиант на моем пальце отражает солнечный свет из окна.

«Возвращайся, – отвечает Бернардо. – Возвращайся скорее, Олива».

Когда я собиралась на первое свидание с Бернардо, я вытащила из шкафа всю одежду и перемеряла все подряд. Он сказал, что мы пойдем в какое-то модное место, но не уточнил, в какое именно. Многолюдный бар? Маленький уютный ресторанчик? Когда я показала фото Бернардо маме, она сказала, что он красивый парень, хорошо одевается и к тому же юрист, поэтому я ни в коем случае не должна его упустить: такого, как он, я, может быть, больше не встречу. Ей никогда не нравились мои ухажеры: ни Мауро из лицея, которого она называла панкабестией[61] только потому, что он всегда гулял с собакой, ни Джероламо из университета, получивший прозвище Рай-В-Шалаше за то, что мечтал стать художником.

До назначенной встречи оставалось полчаса, когда мама заглянула в мою комнату и, увидев меня в синем атласном платье бабушки Ренаты и балетках, воскликнула: «Дорогая, в этой хламиде ты похожа на матрону!»

Затем ее взгляд пал на груду одежды, лежавшей на кровати.

– Давай я помогу тебе что-нибудь выбрать? Увидишь, это будет весело.

От отчаяния я согласилась, хотя и предполагала, что весело будет только ей.

«Прежде всего каблук!» – сказала она. Он стройнит, а мне это просто необходимо, но каблуки подходят не ко всему. Может, мне стоит надеть платье-трапецию, которое она мне дарила? Как по мне, то оно похоже на мешок для мусора цвета морской волны. Юбка-карандаш и блузка? Непринужденно и элегантно. Но блузка собирается под мышками в складки, из-за чего я становлюсь похожа на главную героиню фильма «Секретарша». Вряд ли мне захочется стоять на коленях на столе с морковкой во рту.

– Давай примерим брюки! – воскликнула мама, не ожидая моего ответа.

Я примерила джинсы, но они были настолько узкие, что я натянула (и застегнула) их с трудом. Меня накрыло чувство безысходности, но мама улыбнулась и защебетала:

– Посмотрим, может, эти подойдут…

В прихожей лежал пакет из ее магазина, из которого она триумфально извлекла пару черных брюк, широкую шелковую зеленую блузку и туфли того же цвета. Всего два часа назад я отмела идею надеть каблуки с брюками, а теперь смиренно втискивалась в них.

– Идеально! – воскликнула мама, довольная результатом.

Честно говоря, я чувствовала себя престарелой продавщицей роскошного магазина, но потом подумала, что это все равно лучше, чем быть матроной.

Бернардо ждал меня, скрестив на груди руки. Он стоял рядом со «Спайдером» (как я потом узнаю, взятым напрокат специально для этого случая), на его лице застыла широкая улыбка.

– Отлично выглядишь, – сказал он, подходя ко мне и целуя меня в щеку.

Он открыл дверцу с моей стороны и закрыл ее, когда я села, после чего резко тронул с места.

Мы приехали в модный бар на последнем этаже небоскреба, из окон которого открывается вид на весь Милан. Я даже не знала, что в городе есть такие места. Официант протянул нам меню на глянцевой бумаге, в котором были указаны коктейли со странными названиями: «Девять с половиной недель», «Секс на втором свидании», «Очень старый медведь», «Нимфоманка» или «Полярный круг». К сожалению (или к счастью), мне не пришлось произносить ни одного из этих названий вслух: Бернардо сделал заказ за меня.

– Два Love Is in the Air[62] и немного льда, – решительно сказал он официанту.

Он уверял меня, что этот коктейль просто великолепен и выбирал он его не по названию. Я не понимала, шутка это или нет, но на всякий случай посмеялась. И только потом поняла, что он не шутит. Слова «немного льда» вызвали у меня беспокойство.

Весь вечер Бернардо проявлял заботу. Он просил официанта принести еще одну мисочку арахиса со вкусом васаби, так как заметил, что он мне «очень нравится» (минута рассеянности, и я прикончила все орешки, даже не оставив ему попробовать), он спрашивал, не хочу ли я выпить стакан воды, чтобы не подавиться, не обращал внимания на то, что у меня до сих пор нет постоянной работы, не задавал излишне много личных вопросов, например о моем брате.

Я сообщила, что мне нужно в уборную, грациозно встала и, слегка пошатываясь на каблуках, направилась в конец зала.

В застекленной ванной комнате пахло ванилью, я мыла руки и смотрела на расстилающийся до самого горизонта город. Здесь для вытирания можно было взять маленькое хлопковое полотенце, которое после использования нужно бросить в плетеную корзину.

У Бернардо есть голова на плечах, он волонтерит в «Каритас»[63] и ради спасения бабушки совершает взносы «пять с тысячи»[64] в ассоциацию по изучению болезни Альцгеймера, он умный и внимательный и точно нравится моим родителям. Да, он не понимает моих шуток, обнажает зубы, когда смеется, наверняка через несколько лет у него вырастет живот, к тому же он немного скучный. Но ведь идеальных не бывает. У меня, например, полно недостатков, но он все равно пригласил меня на свидание и привел в такое прекрасное место.

Но если все настолько замечательно, то почему мне так до странности некомфортно? В глубине души я чувствую, что тетя Вивьен бы его не одобрила. Вот почему. Все дело в том, что это не всепоглощающая, невозможная любовь, а спокойные, ровные отношения.

Пока Бернардо оплачивал счет, я, сидя за столом, опять смотрела на освещенный город. Каждая точка света – это окно в мир, который мог бы стать моим. Интересно, каково бы это было? Внутрь меня закралось знакомое чувство: я здесь, и вместе с тем меня здесь нет, я счастлива и несчастна. Я делаю выбор, но в процессе выбора отказываюсь от всего остального.

Когда Бернардо вернулся, мне удалось вернуть прежнее расположение духа. Настрой человека, который легко относится к жизни. Настрой, за который он меня выбрал и который я в тот момент научилась симулировать. Я симулирую саму себя.

Я подбираю вилкой оставшиеся на тарелке крошки морковного пирога. Как им удалось создать такую легкую глазурь? Они не добавляли туда сливочное масло? Только яичные белки и сахарная пудра?

Одетта не может раскрыть мне рецепт, но хочет познакомить меня с Эллой и Йоландой. Прежде чем я успеваю отказаться, она тащит меня к стойке. Близняшки рассказывают, что переехали в Париж из Норвегии. Проработав несколько лет в чужих кондитерских, они решили открыть собственную.

– Заведение в международном стиле для чествования ошибок, – говорит одна из них.

– «Чествование ошибок», мне нравится.

– Это было довольно рискованно, но все же сработало.

Может, это скачок глюкозы в крови, но мне вдруг кажется, что все идет именно так, как и должно. Даже если это не мой выбор.

Через несколько часов я встречусь с Леонардом Коэном. С Леонардом Коэном!

И с тетей.

26

Бен собирается в дорогу. За плечами у него огромный рюкзак. Он поедет автостопом до Марселя, где сядет на круизный лайнер. Он обещает, что скоро вернется.

На ум приходят фильмы, где старший сын уходит на войну. Может, потому, что Бен не очень-то и хочет отправляться в путь? Кажется, что, как солдаты-срочники, он реагирует на приказ: только в его случае это не повестка, а необходимость уехать.

Юлия смотрит на него с грустью, и она права: Бену действительно следовало бы остаться.

У входа в книжный магазин Виктор откупоривает бутылку розового вина и наполняет пластиковые стаканчики.

– Надо это отпраздновать, – рассуждает он. – Если отпраздновать, то все будет хорошо. Это всего лишь путешествие.

Юлия не поднимает бокала, но, когда Бен запевает песню Эдит Пиаф, она тихонько присоединяется. И вдруг нас всех будто обнимает странное чувство, словно мы уже пьяные, глупые и мудрые одновременно, поющие, что видим жизнь в розовом цвете.

Я отказалась от всего: от дома, от родителей, от офиса, от Бернардо и от своего будущего, но при этом не забыла страх, чувство потери и грусть. Внутри меня образовалась пустота: помимо чувства незавершенности, возможно, она приносит мне и ощущение легкости. Я осознала, что счастье не имеет ничего общего с приобретением, а, наоборот, предполагает потери.

Мы остаемся на месте и в какой-то необъяснимой эйфории поем во весь голос, хотя до вечера еще далеко.

Кажется, только сейчас я начинаю понимать, что такое жизнь.