Лорен Аллен-Карон – Тайна по имени Лагерфельд (страница 18)

Что до Лагерфельда, то его замысел удался. «Для того чтобы вдохнуть новую жизнь в Дом, нет ничего лучше скандала. Он был на седьмом небе от счастья»²⁴, — заверяет Эрве Леже. В прессе коллекцию напрямую связывают с его именем. И физическое отсутствие дизайнера только усиливает его ауру.

После этого медийного переворота 25 января 1983 года в три часа дня в салонах на улице Камбон происходит официальная презентация готовой к продаже коллекции. Она более выдержанная, более классическая и, не теряя энергии новизны, завоевывает все сердца. Она всех мгновенно увлекает. «Нежданно-негаданно у всех возникло желание одеваться в стиле Chanel, тогда как за полгода до этого никто ни за что на свете не стал бы носить вещи от Chanel»²⁵, — вспоминает Жани Саме. Этой коллекцией отмечено официальное вхождение Карла в Дом Chanel и начало сотрудничества с домом Fendi, ставшего одним из самых продолжительных в истории моды, сотрудничества между брендом и его креативным директором.

После показа готовой коллекции самая первая, то есть подлинный дебют Карла в Chanel, оставивший после себя очень мало фотографий и документов, была в конечном счете забыта. Создается впечатление, что сам Дом предал ее забвению. Однако она была самой репрезентативной из всего, над чем кутюрье будет продолжать работать на протяжении более тридцати лет. Эта способность чувствовать веяния времени и отважно сочетать их со спецификой бренда станет основой для взлетевших продаж, успеха, который в конце концов заставит признать себя, вдохновленного, по словам кутюрье, литературой и тем девизом, с которым он никогда не расстается: «Я пытаюсь развить стиль Шанель, размышляя над фразой Гете: построить лучшее будущее на осколках прошлого»²⁷.

И для этого в самом начале 80-х годов ему нужен кто-то, чтобы воплотить его видение в жизнь.

Парижанка

Короткие темные волосы, изящно очерченные брови. Инес де ла Фрессанж легкой походкой спешит на улицу Камбон. Она толкает дверь студии, на которой сохранилась надпись «Мадемуазель, личные апартаменты». Карл ждет ее. Она направляется к большому столу, на котором стоит гигантский флакон духов № 5, записная книжка, зеленые карандаши. Дизайнер рисует, сидя спиной к окну. Дымчатые очки, седые волосы, катоган, голубой галстук, черный пиджак с белым цветком в бутоньерке. Вокруг него суетятся ассистенты. «Тут крылась опасность, — рассказывает Эрве Леже. — Он отдавал распоряжение сделать пачку эскизов… а пока делал примерку, создавал новые модели. Он был способен давать инструкции руководителю ателье, разговаривать с журналистом, продолжая при этом рисовать»¹.

Девушка, наклонившись, целует его.

— Здравствуйте, мисс Инес.

В лице этой двадцатишестилетней манекенщицы Карл нашел больше чем музу — воплощение в жизнь своей грезы о Париже, о женщине и о Chanel. Целая вселенная в одном теле, одном стиле, одном уме. Ему нравится ее естественный шик, ее говорливость, ее свобода.

«Она первой из манекенщиц разорвала оковы благопристойности. Дефилируя по подиуму, девушка брала жакет, снимала его, кидала в публику. У нее был талант к жизни»², —

замечает Жани Саме. Инес любит напоминать прессе, что Габриэль Шанель хотела нанять еще ее мать при условии, что та подстрижет свои длинные волосы, но она отказалась это делать. Для Карла очевидно: «Инес — просто воплощение идеи Шанель […] В любом случае лучше я не нашел. На самом деле я и не искал. У меня не было выбора, другой такой нет»³.

Как обычно, он говорит быстро. В ритме стаккато. Инес курит в углу, за его спиной. Вместе с кутюрье смотрит фотографии манекенщиц. Карл бросает: «Она хорошо сложена, но мне не нравятся ее ноги». Слышится также: «Шутница!»⁴ И: «Обожаю очень агрессивных маленьких женщин, как вот эта, я нахожу это весьма забавным»⁵.

За работу! Он встает и направляется в ту часть студии, где лежат большие разноцветные рулоны. Он берет большой лоскут ткани, который ему протягивают, складывает его, потом заворачивает в него манекенщицу, прикрывающую грудь руками. Не глядя ни на кого, он спрашивает, нет ли еще более бледного розового. Ему приносят, но этот цвет кажется ему слишком бледным, он предпочитает более теплый оттенок. Продолжая драпировать манекенщицу, он размышляет: «Нет, это выглядит неопрятно, правда?..»⁶ Иногда Инес высказывает свои соображения. Ассистенты смотрят. Он кружит вокруг нее, продолжая разговаривать. Карл рисует, потом прямо на манекенщице воплощает свою идею в жизнь. Инес де ла Фрессанж стала ему необходима: Карлу «нужно разобраться, увидеть, как сидят вещи на Инес»⁷.

Впервые предлагая модели эксклюзивный контракт с Домом, он собирается сделать из молодой женщины звезду, олицетворение новизны Chanel, французской женственности. Иногда во время дефиле она представляет почти все наряды: «Я выходила практически без перерыва. Мне нужно было показать два десятка платьев […], у меня была едва ли минута для того, чтобы переодеться и доказать, что я была практически типичной клиенткой, по сути больше чем манекенщицей»⁸.

По истечении шести лет это плодотворное сотрудничество внезапно закончится. «Инес очень страдала из-за Карла. […] Долгими часами она сидела в ожидании, ничего не делая, до того дня, когда она встретила мужчину, который сказал ей: „Мне надоело, что ты возвращаешься домой в три часа ночи“»⁹, — рассказывает Жани Саме. Несомненно, это несколько упрощенная интерпретация. Но возможно, в этом есть доля правды. Карл не выносит, когда от него уходят те, кто его окружает. Формально ему не понравилось, что в 1989 году Инес была выбрана в качестве модели для бюста Марианны, занимающего почетное место во французских мэриях. Он не сентиментален:

«Сегодня эта глава окончена. Я не одеваю тех, кто причислен к памятникам»¹⁰.

Она отвечает ему в том же духе: «Ты думаешь, что твой катоган не поместится во фригийский колпак?»¹¹ Реплика в стиле Арлетти¹² окончательно закрепляет развод, контракт расторгнут. «Если она должна будет участвовать в дефиле, она будет участвовать. Но я больше не намерен работать с ней. Все просто: она меня больше не вдохновляет»¹³.

За ней последует череда новых муз. Карл снова останется покинутым, и история начнется сначала. Во всяком случае, для Инес страница перевернута: «Это я ее сделал. Без меня она продолжала бы, как другие, бегать по фотосессиям с портфолио под мышкой. Она очень красива, но не фотогенична. Теперь все ищут более сексапильных манекенщиц. Студии заполнены забавными и очаровательными девушками»¹⁴. И снова он не обернется назад.

В центре картины

Уличный шум стихает. Гости затаив дыхание проникают в особняк на Университетской улице. Их вдруг уносит на двести лет назад. Не хватает только костюмов и экипажей той эпохи. Двор, огромный вход, лестничная клетка, анфилада комнат… «Это бывало довольно редко. Как известно, в Париже много особняков. Одни отданы под министерства, другие обставлены в более или менее подходящем, даже агрессивном стиле, но у Карла все было идеально. Сочетание очень пышного декора с красивыми предметами и красивой мебелью»¹, — комментирует Бертран дю Виньо.

Сегодня вечером Лагерфельд устраивает прием у себя дома. Кажется, он любит роскошные ужины, где все высшее парижское общество собирается за огромными, великолепно убранными столами, за тысячу верст от эстетики поп-культуры середины 80-х годов. В темном костюме, купленном вместе с Жаком в Милане у Карачени, он носит галстук и рубашку в полоску.

Перед ужином кутюрье дарит своим друзьям книги. «Он старался, чтобы все разделили его любовь к XVIII столетию. Он подарил мне книгу о торговцах галантереей, написанную Каролиной Сарджентсон, сотрудницей английского музея, и сборник романов мадам Риккобони, актрисы и писательницы»², — вспоминает Даниэль Алькуф. Стол накрыт. Белая скатерть, хрустальные бокалы, столовое серебро. Карл не забыл о букетах цветов и разрисовал середину стола. Слева — его подруга Анна Пьяджи. Напротив — Жак де Башер. Вокруг них — цвет общества, влиятельные люди из круга избранных: редакторы, журналисты, фотографы, имеющие отношение к моде. Опершись локтем о стол, приложив указательный палец к подбородку, Карл застыл в неподвижной позе, как будто унесся далеко отсюда. Бертран дю Виньо полагает, что «были моменты, когда он, должно быть, говорил себе: „Меня окружает XVIII век, люди вокруг меня принимают эту игру. Я — персонаж с картины. И может быть, даже король Фридрих II с картины Менцеля“»³.

«При свете свечей, отражающихся в высоких зеркалах, слышится шушуканье. Через открытую дверь можно видеть другие комнаты, в данный момент погруженные в темноту. В одной из них хранится та самая знаменитая картина. Она не повешена на стену. Она стоит на полу. Эта картина, копия исчезнувшей, безусловно, была личным талисманом. Она вдохновляла его не как произведение искусства и всегда занимала в доме очень скромное место»⁴, — заявляет Патрик Уркад. Любимой картине, источнику вдохновения целой жизни, никогда не довелось попасть в опалу. Но сама жизнь превзошла ее свершениями, которые склоняют на все лады.

Страсть кутюрье к эпохе Просвещения приводит к тому, что он принимает участие в финансировании реставрации французского культурного наследия. Иногда по вечерам он собирает в своей гостиной круг посвященных, специалистов по той эпохе. Среди них Бертран дю Виньо: «Благодаря щедрости Карла и инициативности Лоры де Бово-Краон мы учредили премию за реставрацию частных памятников в рамках ассоциации „Историческое жилище“, которую в то время возглавлял Анри-Франсуа де Бретей. Мы рассматривали замки, способные претендовать на щедрость Карла. Проводилось голосование по дому, проект реставрации которого казался нам самым неоспоримым»⁵. Занавеси закрыты. Досье кандидатов при свете свечей в тишине переходят из рук в руки. Мальчик, который в то время, когда свирепствовала война, придумал идеальный, состоящий из королей и принцесс мир, не изменился. Он всегда восседает среди статистов, принимающих условия его игры.