Лорен Аллен-Карон – Тайна по имени Лагерфельд (страница 19)

«Мы попадали в атмосферу картины Менцеля, — вспоминает Даниэль Алькуф. — Я думаю, это то, чего ему хотелось, и мы охотно ему подыгрывали»⁶.

Но скоро игре придется столкнуться с другими душевными ранами, которые нанесет реальная жизнь.

Конец эпохи

Стоя, как часовой, на входе в клуб «Палас», Женни Бель’Эр не упускает ничего из новых тенденций, изменений в настроении и атмосфере. Она поняла: люди, которые раньше каждый вечер выходили в свет, на скорую руку переодеваясь в машинах, припаркованных на прилегающих улицах, начинают оставаться дома. Они спят, смотрят телевизор или идут развлекаться в другое место. Внутри клуба вход для привилегированных, ресторан в подвале «Паласа» расколол мир пополам. Конец смешению жанров. Клиенты наверху, звезды внизу. Что-то подрагивает, ломается. Как будто предел достигнут и отныне, вероятно, уже не будет ничего прекраснее или безумнее. «Становилось малолюдно. Чувствовалось, что все устали. Циркулировали слухи. В каком-то смысле повеяло смертельным холодом»¹, — заключает она.

Среди модной тусовки и любителей ночной жизни появились первые жертвы болезни, в которую никто не желает верить. Но очевидность говорит сама за себя. СПИД уносит все больше и больше друзей, знакомых, коллег. Каждый зачеркивает в своей записной книжке адреса и фамилии, даты дней рождения. Назначают свидания на завтра, на следующие похороны. Как и многие, Кензо Такада опустошен: «Начиная с 1986–1987 годов люди начали умирать. Это было ужасное время. Все жили в страхе. Я потерял почти половину своих друзей»². Карл тоже в ужасе от того, что умерших все больше. Возможно, порой полезно уметь отводить глаза.

В тот день на Лагерфельде галстук с бежевым узором и розовая рубашка. Белизна высокого воротничка гармонирует с платочком в кармашке его двубортного костюма. Волосы поседели. Облокотившись о перила балкона, нависающего над морем, он смотрит на горизонт. Вид захватывающий. Иногда очень рано летним утром ему удается разглядеть берега Корсики. Справа от него — скала Монако, церковь Непорочной Божьей Матери и Дворец. По совету принца Альберта, подтолкнувшего его после прихода к власти в 1981 году Франсуа Миттерана принять гражданство Монако, кутюрье нашел квартиру на верхнем этаже башни Роккабелла, строительство которой только что закончилось. В Париже он живет среди лепнины и позолоты, здесь — серые стены и ультрамодная мебель с логотипом Memphis, известного дизайнерского и архитектурного течения. «В этом современном жилом доме я не знал, чем мне еще заняться […] Неожиданно меня осенило, я сказал себе: „Такая мебель идеально подходит для этого места“. Это весело, перекликается с морем, и вся мебель названа именами районов и городов, расположенных на морском побережье: Негреско, Майами-Бич…»³

Лагерфельд нашел идеальное соотношение между внутренним и внешним. Посередине гостиной возвышается стилизованный боксерский ринг. Дизайн квартиры с ее открытыми цветами, сочетанием квадратных и круглых форм характерен для специфики итальянского дизайна. «Карл прекрасно умел вычленить самую суть стиля и создать канонический образ. Квартира на площади Сен-Сюльпис, особняк Суакур, квартира Мемфис в Монте-Карло — все это демонстрация разных стилей»⁴, — резюмирует Патрик Уркад.

Бригада телевизионщиков приехала снимать новый проект дизайнера. Встреча проходит неподалеку от городка Рокбрюн-Кап-Мартен, где высится роскошная белая вилла площадью 600 квадратных метров, построенная в конце XIX века одним английским лордом. Карл Лагерфельд давно приметил ее. Его мечта — жить в ней, и он скоро осуществит ее, купит это жилище, необитаемое, как ни странно, уже много лет. «У него была репутация загадочного дома, потому что никто точно не знал, что там происходило. Впрочем, это значит, что там ничего не происходило»⁵, — иронизирует Карл. Однако призраки наведываются в него. Например, призрак Дейзи фон Плесс, которая жила здесь до войны 1914 года. «Это была англичанка из приличного общества времен короля Эдуарда, которая вышла замуж за богатейшего немецкого князя, — рассказывает Бертран дю Виньо. — По его мнению, она была символом абсолютной элегантности Лазурного Берега и Прекрасной эпохи. У Карла был ее портрет работы Элле»⁶. Лагерфельд обнаруживает, что Дейзи фон Плесс оставила свои дневники. Его вдохновляют другие представительницы светского общества, олицетворявшие Прекрасную эпоху, такие как писательница и журналистка Дейзи Феллоуз или актриса и архитектор леди Мендл, которых он считает своими тайными советчицами. Он любит рассказывать анекдот, в котором последняя, прибыв в Афины и оказавшись у Акрополя, якобы воскликнула: «Oh, beige, my color!» [О, бежевый, мой цвет!]

На вилле начались работы. «С этим домом были проблемы, — вспоминает Патрик Уркад. — Соорудить лестницу, более или менее подходящую к отведенному для нее объему, удалось только с третьей попытки. Поскольку Карлу не нравилось слишком большое и неудобное пространство гостиной, я был вынужден добавить колонны, чтобы разделить ее на отдельные зоны. Все эти архитектурные проблемы, требовавшие сложных решений, страстно увлекали его»⁷. Кутюрье прохаживается среди банок с краской… По привычке. «Что до меня, то я обожаю стройку. Я больше люблю идею о том, что я делаю, чем ее воплощение. Мне нравится сам процесс. Как с коллекциями, это то же самое. Я делаю коллекции, и я собираю коллекции домов»⁸. Когда строишь снова и снова, не замечаешь разрушительного действия времени.

Итак, вилла «Ла Вижи» [Наблюдательная вышка] станет местом новой вселенной моды, обещанием нового очарованного мира, с которым дизайнер хотел бы познакомиться. «Он находил удовольствие, воссоздавая атмосферу Лазурного Берега 1900–1920 годов, — уточняет Бертран дю Виньо. — Не атмосферу купальных костюмов и янтарного солнца, а атмосферу Лазурного Берега, куда приезжали в шляпках и элегантных платьях, главным образом зимой»⁹. Среди гардин, тканей, удобной мебели и деревянной обшивки стен скоро, в сумерках, снова будут витать тени княгини Дейзи и Великого Гэтсби. И разумеется, у Жака здесь есть своя комната, декорированная в неоготическом стиле.

На кинопленке кутюрье сидит на заднем сиденье белого «Роллс-Ройса». Сквозь дымчатые очки он смотрит, как проносятся мимо улицы княжества. Создается впечатление, что здесь он чувствует себя как дома. Его влечение к княгиням полностью удовлетворено дружбой, которая соединяет его с княжеской семьей Гримальди, в частности с Каролиной. В самолете, в котором он возвращается в Париж, дизайнер достает толстую черно-голубую тетрадь прямоугольной формы и принимается рисовать. Это своеобразный scrapbook, альбом для вырезок, который он называет своим «зрительным дневником». Он состоит из десятков фотографий, вырезанных визитных карточек, разукрашенных телефонных номеров. «Чего только там не было. Состояние моих строек, задумки для коллекции […], [фотографии] моих машин, чтобы я не забыл [их] номера […], всякое такое…»¹⁰

Строить без конца, но также все хранить из страха потерять.

Возвышенная любовь

Сразу по приезде в Париж Карл приходит в студию на улице Камбон. Пришло время взглянуть на модели, дать указания, после чего он уезжает на Елисейские Поля, в штаб-квартиру бренда Карл Лагерфельд, созданного им в 1984 году. Он, словно убегая от самого себя, будет долго выжидать, прежде чем решится превратить свое имя в вывеску, написать его на одежде. На Елисейских Полях кутюрье заходит в другую студию, где встречает свою дорогую Аниту Брие, портниху, с которой познакомился в доме Chloé и которая не расстается с ним, внимательно следя за его мельчайшими указаниями. Он легко скользит среди своих вселенных, забывая об одной, когда входит в другую. «У меня на этот счет что-то вроде амнезии, очень странно. В моем кабинете в Chloé вы спрашиваете меня по поводу KL, я не знаю, что вам сказать. В KL вы хотите что-то узнать о Chloé, и я опять затрудняюсь с ответом»¹.

Лагерфельд не произносит своего имени, он заменяет его инициалами — KL. Обладание Домом моды по-прежнему не конечная цель его карьеры. Собственная марка — всего лишь одна среди многих, на которые он работает. С тех пор в KL все заведено так же, как в Домах Chloé или Fendi. Та же требовательность, те же порхающие вокруг него преданные ассистенты. Он тычет черным фломастером в одетую в белый костюм манекенщицу: «Вот это, я хотел бы, чтобы это было ровно, вот под таким углом, так будет намного легче»², — указывает он Аните, которая поддакивает ему: «Очень хорошо, Карл».

Бывает, когда все уходят, Карл Лагерфельд задерживается на несколько минут на балконе, нависающем над Елисейскими Полями. Темнеет, и время словно останавливается.

К своим разнообразным видам деятельности кутюрье только что добавил новый, возможно, один из самых главных для него — фотографию. Теперь он сам составляет пресс-релизы Chanel, устраивает рекламные кампании. Он также позирует перед своим объективом, ставя его на замедленную съемку. На автопортретах у него застывшая поза. Жак стал другим повторяющимся сюжетом. Откуда эта потребность остановить время? Не ломает ли он комедию, чтобы забыть о неминуемой драме?