Лорен Аллен-Карон – Тайна по имени Лагерфельд (страница 20)

Кабинет дизайнера усыпан фотографиями Жака. Один из снимков был сделан Хельмутом Ньютоном, его другом и соседом по Монако. На нем Карл держит веер и, так же как Жак, одет в светлый костюм. Его спутник выглядит уязвимым. Еще одна карточка: Жак позирует на террасе своей новой квартиры на улице Риволи. Он смотрит в объектив. Карл тоже здесь, сразу позади него, но снят со спины. Виден только его пиджак, дужки очков и катоган.

Сколько постоянства в их отношениях, завязавшихся после первой встречи шестнадцать лет назад! Карл всегда поддерживал Жака. Морально, финансово. Он одевал, кормил его, давал ему приют. Он оплачивал его празднества, прощал его ошибки, потакал его прихотям, в числе прочего устроил их помолвку с Дианой де Бово-Краон в Риме. «Я влюбилась в Жака, он влюбился в меня, и Карл находил, что это очень красиво, — вспоминает она. — Он презирал ревность. Прекрасно умел договариваться с двумя слегка непослушными голубками с большим приветом, которыми мы были. Два дьяволенка, считавшие, что в жизни нет ничего забавнее, чем выходить за пределы дозволенного. Бедняжка восхитительно справлялся с этим»³. В честь помолвки было устроено великолепное торжество. Затем Диана переехала жить в квартиру на площади Сен-Сюльпис, которую Карл оставил Жаку. Пока все не стали смеяться над их отношениями. «Нужно было перестать играть»⁴, — заключает она. Перестать притворяться ради всеобщего блага.

Жак де Башер меланхолично прогуливается под бальзаковскими аркадами на улице Риволи. Он вернулся из Нью-Йорка, откуда привез множество музыкальных записей, которые великолепно подойдут к ближайшим дефиле Карла. Он возвращается в квартиру, которую Карл арендует для него за парком Тюильри. Проходит по длинному коридору, ведущему от входа, вдоль которого друг за другом стоят бюсты, которые он заказал у кинодекоратора. Все они похожи на него. Он смотрится в зеркало, на самом деле не узнавая себя.

Потом Жак едет на машине повидать свою мать Армель в семейном замке Ла Беррьер неподалеку от Нанта. Тома де Башер радуется, ожидая увидеть своего дядю, которого тогда считал героем. «Однажды, когда я скучал со своими кузенами, — вспоминает он, — из Парижа нам позвонил Жак и сказал: „Вам остается лишь играть в покер…“ Мы были маленькими и ответили ему, что мы не умеем играть…»⁵ Через несколько часов снова раздался звонок. «Через двадцать минут будьте на переднем дворе и посмотрите в небо!» — приказал Жак. В условленный час в небе появился биплан времен Первой мировой войны, арендованный в Нанте, который спикировал над головами четырех кузенов, осыпав их дождем из игральных карт. «Он приземлился на поле за замком, одетый как Антуан де Сент-Экзюпери, в кожаном шлеме, с белым шарфом и чемоданчиком, набитым жетонами казино. Он провел с нами вторую половину дня, обучая нас играть в покер»⁶, — все еще в восхищении вспоминает его племянник.

В тот день, едва прибыв в замок Ла Беррьер, Жак направляется прямо в свою комнату. Ему требуется отдых. С некоторых пор Тома знает об этом:

«Он сам сообщил нам о том, что болен. Он не скрывал от нас правду, не драматизировал ситуацию, а очень четко изложил факты о природе своей болезни и ее возможном исходе»⁷.

Жак обнаружил, что заразился вирусом СПИДа. Превратив свою жизнь в произведение искусства, он не отступил от намеченной им программы. Он ни о чем не сожалеет и тем более ни за что не расплачивается. «Он все принимал. Не возмущался против несправедливости»⁸, — заверяет Тома. Будучи денди до кончиков ногтей, Жак забавляется мыслью о своем уходе. «Жак обладал почти бесконечным чутьем к игре, — продолжает Тома. — Он режиссировал свои завещания. Записывал их у нас на глазах на магнитоле, произнося неприличные короткие фразы, которые вызывали у нас смех, и прекрасно зная, какое впечатление это произведет в тот день, когда его завещание станет известно всему миру»⁹.

Если Жак создает иллюзию того, что смирился с мыслью о своем конце, Карла его болезнь, видимо, погружает в глубокое смятение. Когда состояние здоровья Жака ухудшалось, «Карл предлагал подарить ему машину „Астон Мартен“, если тот наберет десять килограммов… — вспоминает Тома. — Это было безнадежно, это были экстравагантные предложения, но сделанные тем, кто не желал видеть, как умирает его любимый человек»¹⁰.

Что еще можно было бы сделать, когда единственная страница его жизни, которую он не смог бы вырвать, вот-вот улетит? Продолжать во что бы то ни стало двигаться вперед. «Это было необходимо. Хотя бы для того, чтобы жизнь Жака продолжалась…»¹¹ — заверяет Диана де Бово-Краон.

Завтракая по утрам в «Рице» с Виктуар, Карл любил рассказывать секреты. Этот же секрет он, видимо, предпочитал обходить стороной. Чтобы оградить Жака, он хочет, чтобы никто не узнал о том, что тот болен СПИДом. Те из его окружения, кто в курсе, не должны упоминать о его болезни. Нужно продолжать игру. Поэтому случается, что кутюрье на публике упрекает своего спутника в том, что он неважно выглядит. Но Жак все реже и реже появляется рядом с ним. «Карл предпочитал, чтобы Жак оставался в стороне. По двум причинам: во‑первых, потому, что он хотел максимально защитить его и заботиться о нем до конца, что он и сделал. Потом, обаяние мира моды и болезнь несовместимы. Карл […] никогда не хотел превращать его болезнь в спектакль»¹², — резюмирует Тома де Башер.

В конце 1988 года Жака госпитализируют. Кутюрье ничем не выдает своего собственного состояния. Когда журналистка Пепита Дюпон берет у Карла интервью для журнала Paris Match на Университетской улице, она ни о чем не подозревает. «Он был так любезен, что уделил мне много времени в воскресенье. Прощаясь с ним на тротуаре Университетской улицы, я увидела, что его ждет шофер. Он сказал мне: „У меня есть друг, который очень болен и лежит в больнице в Гарш“. Но он не упомянул его имени. Я ответила несколько банально, так, как обычно отвечают: я надеюсь, что он поправится»¹³, — вспоминает она.

Шофер проезжает по Парижу, который стал серым, мрачным. Чтобы противостоять ситуации, рядом с Карлом — женщина. Диана де Бово-Краон ждет его у своего дома. Она садится рядом с ним в «Роллс-Ройс», грустно улыбаясь уголками губ. «Мы „гастролировали“, потому что оба переживали за великого больного, которого любили. Нам было необходимо быть вместе»¹⁴. И тут же добавляет: «Страдание и грусть, которое испытываешь, когда теряешь дорогого тебе человека, это очень личное дело, но время от времени возникает потребность побыть вдвоем. Мы всегда выкручивались, потому что оба не забывали о нем. Это действительно был трагический период, но мы попытались сделать его для Жака по возможности самым счастливым, самым приятным, самым умиротворенным»¹⁵. На фоне сумеречного неба выделяются очертания здания. «Больница была мрачной, врачи были одеты в комбинезоны, словно они работали поблизости от атомной бомбы… Мы входили туда без особых предосторожностей»¹⁶.

Даже сидя у изголовья кровати своего друга, Карл общается с ним смело и сдержанно. Человек, который прекрасно умеет менять маски, возьмет на вооружение свой талант, чтобы до конца уберечь Жака. Диана настаивает:

«Ни разу Карл не показал Жаку своей боли. Он ограждал его […] от любой тревоги. Это было удивительно: „Карл — замечательный человек“»¹⁷.

Как хрупкая надежда на счастье, начинается ремиссия. Тогда Жаку предоставляется возможность на несколько дней приехать к Карлу, в еще один дом недалеко от Парижа, в Ле-Ме-сюр-Сен, которым тот владеет. Там он снова сможет надышаться свежим деревенским воздухом, вдали от испарений своей закрытой палаты. «Это было сложно, но это произошло, — вспоминает Диана. — Я думаю, сначала Жак был очень счастлив. А потом, поскольку он был очень серьезно болен, оказалось, что в больнице он чувствовал себя спокойнее […]» ¹⁸

Жак с бравадой принимает свою судьбу. Когда ему хуже всего, он находит в себе силы организовать еще один волшебный тур для своей матери Армель. Словно обманывая судьбу, устраивает еще один спектакль для своих племянников и племянниц. «Из-за болезни его кожа покрылась пятнами, — рассказывает Тома де Башер. — Его мать почти ежедневно приезжала к нему в больницу, принося с собой раствор под названием „Средство от ушибов аббата Пердрижона“. Она наносила его на пятна, затем сверху наклеивала лейкопластырь… Однажды после ее ухода Жак развлекался, переклеивая пластырь на те места, где пятен не было. На следующий день, когда его мать пришла, она была в восторге. Тогда как он знал, что приговорен»¹⁹.

Жаку де Башер все хуже. В последние дни его близкие не отходят от него, помогая пережить боль. Диана де Бово-Краон, хранящая ему верность, тоже там, до самого конца: «В конце Жака успокаивало то, что он уходит»²⁰. Он умирает в возрасте тридцати восьми лет. Вероятно, ему удалось превратить себя в яркое произведение искусства, за которым в течение восемнадцати лет наблюдал благосклонный взгляд. «В глубине души ему, вероятно, хотелось, чтобы его признавали за талант. Если бы он был жив, я думаю, что в определенный момент он обратил бы свое внимание на что-то другое и посвятил бы свою жизнь творчеству»²¹, — размышляет Ксавье де Башер. Какое слово, какую фразу Карла унес он с собой в могилу 3 сентября 1989 года? Об этом никто не узнает.