Лорен Аллен-Карон – Тайна по имени Лагерфельд (страница 17)

Карл забавляется, разумеется, ни на секунду не теряя головы. Он пристально наблюдает за эпохой. За появлением новых кутюрье — Клода Монтана, Тьерри Мюглера, Жан-Поля Готье — и их влиянием на молодежь. Что-то меняется. В этот вечер Женни внимательно вглядывается в черные стекла очков кутюрье: «Глаза Карла, смотревшие на всю эту разодетую толпу… Цвета, сочетания. Все это было из области алхимии. От обуви до причесок… Make-ups [макияж]… Все было продумано. Эксцентричность была оправданной»⁶. Тогда она понимает, что в голове кутюрье что-то происходит.

— Что? Шанель?!

Эрве Леже, ассистент Карла, не может опомниться. До этого момента все хранилось в секрете. Лагерфельд только что сообщил ему, что принимает предложение возглавить пребывающий в спячке роскошный Модный дом. «В ту пору образ Chanel несколько померк, — объясняет Эрве Леже. — Мадемуазель Шанель умерла более десяти лет тому назад, и я не понимал, что можно было поделать с ее наследием»⁷. Не он один. В мире моды никто не рисковал ответить на такой вызов. И если у Дома и должен был быть наследник, то больше всего шансов было, вероятно, у Ива Сен-Лорана. В телевизионном интервью, которое мадемуазель дает своему наперснику Жаку Шазо незадолго до смерти, она намекнула на него. «Чем больше он будет подражать Шанель, тем большего успеха он добьется. Потому что однажды мне потребуется замена, и если я вижу кого-то, кто подражает, значит… Понимаете, в подражании есть любовь!»⁸

Но дело не столько в наследии, сколько в новом воплощении, которое, видимо, занимало ее мысли.

«[…] Из меня получится очень плохой мертвец, поскольку, как только я окажусь в могиле, я зашевелюсь и стану думать лишь о том, чтобы вернуться на землю и начать сначала»⁹.

Неужели она в конечном счете выбрала Карла, чтобы снова вернуться на авансцену?

Ив слишком печется о своей личной славе. Владелец марки, семья Вертеймер, смотрела в другую сторону и искала того или ту, кто смог бы продолжить дело несравненной мадемуазель. В начале 80-х годов Карл окружен ореолом своих успехов в Домах Chloé и Fendi, а также многих других брендов, для которых он трудится, разъезжая по всему миру. У него репутация трудоголика. Он мало спит, встает в пять утра, беспрестанно рисует. Садится в самолет, прилетает в Милан, а через несколько часов улетает. Между делом утверждая всю коллекцию и придумывая новые платья. «Однажды я видел, как он, пробуя равиоли, попросил пару фестонных ножниц, кусочек меха… И жик, жик, жик, вырезал из меха равиоли! Их пришили к манто, получилось манто с меховыми равиоли, и это сработало! И все было так»¹⁰, — улыбается Эрве Леже. Эта работа роскошного «наемника» позволяет ему порхать от одного Дома к другому, от одной идеи к следующей, никогда не смешивая стили и не теряя оригинальности. Кроме того, что Карл фонтанирует идеями, у него репутация кутюрье, не обескровливающего бренды ради собственной выгоды. Он уважает их историю, их самобытность, соблюдает их законы, а затем наводит лоск, осовременивая их.

Карл Лагерфельд никогда не встречался с Коко Шанель, но, должно быть, проникся ее духом в «Рице». Наверняка ему по душе ее личность и ее творения. Во всяком случае, так тогда думает весь Париж. Его подруга Виктуар Дутрело, не стесняясь, тайком расхваливала достоинства своего друга. «Я была знакома с Жаком Вертеймером, он попросил меня высказать свое мнение. Я ответила: „Я нахожу Карла абсолютно фантастическим“. Он был совершенен, потому что имел способность отступить перед самим собой, рисовать столы, кресла, все! И конечно, перед Шанель!»¹¹ Вот равновесие, к которому стремился Вертеймер. Он обращается к Карлу. Собственность семьи Вертеймер вот-вот будет распродана. Им нечего терять, они гарантируют кутюрье полную свободу, и тот немедленно соглашается, ему не терпится нарисовать следующую коллекцию весенне-летнего сезона 1983 года.

Его подход не меняется: прежде чем впрячься в работу, он хочет овладеть предметом. «Необходимо было иметь энциклопедические знания о Доме, понять важность мадемуазель Шанель для французской моды и актуализировать ее, продвинуть вперед и представить по-новому»¹², — заявляет Эрве Леже. Карлу Лагерфельду хорошо известна история Шанель, но он хочет углубиться в нее, дойдя до самых истоков. Проблема в том, что архивы не сохранились. По словам Леже, «он сам купил или попросил купить на блошином рынке старые журналы. Тонны и тонны старых газет в нескольких экземплярах»¹³. «Когда его что-то интересовало, он вырывал страницу. Он делал из них альбомы, ставшие основой для его вдохновения. Он один был настоящей поисковой системой: Googlе еще до того, как появился Google»¹⁴.

Книги сложены стопками. Карл просматривает их, черпает вдохновение, делает вырезки, сортирует, упорядочивает, изучает с мыслью о Шанель. На смену теории приходит практика. По вечерам он отправляется в «Палас». Как всегда, для того чтобы проверить, заново рассмотреть во всех деталях живую материю. Девушки, покачивающие бедрами… Они купили на блошиных рынках старые пиджаки и носят их с джинсами… Когда всем кажется, что веселые ночи будут продолжаться вечно, он возвращается к себе и снова работает.

Когда он отдыхает, возможно, ему во сне является Шанель. Она приходит, чтобы поговорить, подсказывает ему линии, материалы.

«Все, что я сделал хорошего за свою жизнь, я видел во сне. Поэтому у меня рядом с кроватью всегда лежит блокнот для зарисовок»¹⁵.

Он рисует тщательно, сновидения смешиваются с призраками «Паласа» и цитатами, почерпнутыми из журналов и книг. На его рабочем столе — ворох рисунков, намечающих контуры его первой коллекции, которая в то время еще называется не «прет-а-порте», а «бутик». Удастся ли ему то, что не удавалось никому уже десять лет? Достойный ли он наследник? Или, скорее, актер, который сможет исполнить роль?

Пока у него продолжается контракт с Chloé, он не может официально работать на Chanel. Значит, ему придется дергать за веревочки, оставаясь в тени. Он звонит Эрве Леже и просит зайти за его первыми рисунками. Ассистент забирает листы формата А4 с логотипом Chanel. Ему в глаза бросаются черные линии, раскрашенные яркими фломастерами. «Я сказал себе: „Скучать там не придется!“ В то время дамский костюм Chanel казался крайне буржуазным и классическим, а это было совсем другое»¹⁶. Когда прошло первое удивление, двое мужчин устанавливают ритуал: «По вечерам я заходил к Карлу домой. Он давал мне эскизы, я нес их в Дом Chanel, я заказывал образцы из ателье, у меня было право тоже рисовать понемногу, я делал фотографии и показывал ему то, что было сшито. В жакеты подкладывали подплечники. Раньше у жакетов никогда не было подплечников… Укорачивали юбки, шили обувь с 9-сантиметровыми каблуками. Я помню: 9 сантиметров… Сейчас носят обувь на низком каблуке, но в те времена это было головокружительно! И масса украшений в стиле сексапильной девушки, что совсем не было характерно для Шанель»¹⁷. Карл, сохраняя строжайшую тайну, собирается подорвать устои Дома. Но кутюрье хочется все держать под контролем, самому быть уверенным, что все идет как надо.

Поэтому иногда по ночам он, держась ближе к стене, идет по улице Камбон и тайно проникает в спящий дом номер 31. В его лице Коко Шанель возвращается к себе. Во время дефиле, спрятавшись на последних ступеньках лестницы, она наблюдала. Ее силуэт до бесконечности отражался и дробился в глубине зеркал. Потом она возвращалась в безмолвную тишину своих личных апартаментов, где ее окружали лакированные китайские безделушки, библиотека и бежевое канапе. Тогда она подходила к окну и смотрела на улицу Камбон.

Карл еще должен поработать, прежде чем помечтать.

И пусть он вынужден оставаться в тени, мир моды все равно в курсе того, что за ближайшей коллекцией Chanel скрывается Лагерфельд. Все ждут, когда он примет решение. Как говорит журналистка Жани Саме, многие сомневаются в том, что немецкий кутюрье сможет разжечь пламя французской легенды: «Когда стало известно, что Карл Лагерфельд собирается возглавить Chanel, все заняли выжидательную позицию, это была неожиданная идея…»¹⁸

«Все были уверены, что он собирается убить стиль Шанель»¹⁹.

18 октября 1982 года под палатками, раскинутыми на Квадратном дворе Лувра, пресса перешептывается, с нетерпением ожидая увидеть, что придумал кутюрье. Наконец перед ними дефилируют сто двадцать манекенщиц: в коротких юбках, со взлохмаченными волосами. Карл тайком следит за реакцией. В конце дефиле он не может выйти на поклон. Он исчезает.

«Первая коллекция — это был скандал, — вспоминает Эрве Леже. — Люди говорили: „К Шанель ходят не затем, чтобы увидеть вот это“. Все ожидали чего-то очень классического, но он нарушил все законы»²⁰. На следующий день после презентации Хиби Дорси, журналистка из Herald Tribune, сообщает об этой бурной реакции: «Хорошо, что Коко Шанель мертва, потому что она не поняла бы»²¹. Актриса Мари-Жозе Нат, присутствовавшая на дефиле, никак не может оправиться от полученного впечатления: «Не для того я хожу к Шанель»²². Другой зритель, скорчив кислую мину, скорбит, это для него конец света: «Шанель олицетворяла Францию!»²³. Соединенные Штаты Америки аплодируют смелому стилю, но Европа дуется, волнуется, сожалеет, что Коко исчезла за цепями, жемчужинами, яркими цветами.