Лорен Аллен-Карон – Тайна по имени Лагерфельд (страница 16)
Вспышки голубых лазерных лучей освещают странные живые картины. Известный журналист танцует
«После полуночи, через час, мы увидели, как какие-то субъекты выделывают странные трюки на игровых столах […] Я сказал себе, что пора уходить»12.
Потом полузаинтригованные, полуозадаченные представители мира моды будут наблюдать на маленькой сцене
Кензо Такада чувствует себя не в своей тарелке: «Праздник вышел невеселым… Напитков не было, нужно было отыскать их… И потом, это было так
Наступает момент, когда Карл хочет ускользнуть с
Через несколько секунд кутюрье будет уже далеко от этой вакханалии. Он сохранит о ней лишь сублимированные воспоминания, предназначенные, возможно, для его ближайших коллекций. Окунув несколько сосисок в горшочек с горчицей и в качестве исключения смочив губы в бокале белого вина из поместья Ла Беррьер, он, возможно, станет рисовать.
На рассвете орда растерянных законодателей моды вытекает из бункера.
«Все эти экстравагантные персонажи, одетые совершенно невероятным образом, с размазавшимся гримом… Для живущих поблизости это наверняка было шоком»15, —
шутит Фредерика Лорка. Через несколько часов пресса поведает об этой невероятной вакханалии. «Карл обожал эту историю, потому что она вызвала скандал, и, может быть, также потому, что его партнер превзошел себя, воздавая почести странным и мрачным образам»16, — резюмирует Венсан Дарре. Несмотря на запашок серы, этот вечер укрепляет пару, вернувшую себе равновесие после бури. Это также признание нового короля ночи Парижа, короля 70-х годов и короля моды. Человека, тайна которого становится все более непроницаемой, а популярность разрастается.
В пустой квартире Жаку на ум, возможно, приходит одна фраза. «Он заработал себе репутацию эксцентричного человека, которую довел до совершенства, одеваясь в костюмы из белого бархата, в жилет с золоченой отделкой, водружая в глубокий вырез сорочки вместо галстука букетик пармских фиалок, приглашая писателей на шумные ужины, один из которых воспроизводил атмосферу XVIII века, или же устраивал поминки для того, чтобы отпраздновать самое пустячное из своих злоключений»17. Эти слова принадлежат Жорису-Карлу Гюисмансу.
На закате дня
Несколькими днями раньше, бросив между делом одну фразу, Карл Лагерфельд в сентябре 1978 года сообщает своему ближайшему окружению о смерти Элизабет в замке Гран-Шан. Кутюрье не утруждает себя подробностями.
«Моя мать умерла в возрасте восьмидесяти трех лет, находясь в добром здравии и по собственной вине. Врач сказал, чтобы она ходила. Она этого не делала. Вот и все»1, —
объяснит он позже. Сам он ничего не видел. «Карла не было в замке, он работал в Париже. Его мать умерла внезапно»2, — поясняет Патрик Уркад. Фамильная честь повелевает уйти, не оставляя следов. Карл не вернется в замок. Во всяком случае, вернется не сразу. Мать не предупредила его о смерти отца, еще больше она не желала, чтобы сын увидел, каким было в последнюю минуту ее лицо. Нельзя сказать, что он смиренно переворачивает страницу, — он разрывает одну из важнейших страниц в своей жизни. «Он был способен мгновенно стереть прошлое, не обременять себя им»3, — подтверждает Эрве Леже. Если он продолжает работать, не меняя своих планов, не показывая своей печали, разве от этого она становится не такой мучительной? По словам Патрика Уркада, «эта смерть, должно быть, была для него большим потрясением. Ударом судьбы, потому что эта женщина была очень сильным человеком, который покидал его. Храня достоинство, он почти никогда не будет говорить о ней»4. Уход Элизабет отмечает поворот в жизни Карла. До этого момента он жил, снося ее жесткие слова, стараясь соответствовать материнскому идеалу и делая все для того, чтобы она была счастлива.
Решетка усадьбы закрыта. В парке дует ветер, раскачивая деревья. Вода в прудах неподвижна. Лабиринт из кустарников засыпан листьями. Редкие бледные лучи солнца ласкают фасад. В опустевших комнатах по полу разбросаны рисунки, словно здесь царит полное забвение. Еще фотографии… И где-то, недалеко от его комнаты, находится прах Элизабет. В Париже Карл сообщил, что он будет рассеян в парке у замка. Пока он ждет. Застыв во времени.
В сущности, все идет так, словно ничего не изменилось. Теперь замок — это исчезнувший мир, Карл продолжит удовлетворять свои эстетические устремления в другом месте. В данном случае — в Париже, в том огромном особняке, который он арендует, на расстоянии нескольких домов от своей старой квартиры на Университетской улице. «Особняк Суакур был построен Лассурансом в начале XVIII века. В XIX веке его купил герцог Поццо ди Борго, корсиканец по происхождению. Это более обширное и величественное жилище, чем Гран-Шан, и я думаю, что Карлу нравилось жить в Париже в обстановке, полностью соответствующей его вкусу и его масштабу»5, — уточняет искусствовед Бертран дю Виньо.
Кутюрье продает свою коллекцию ар-деко. У него новая блажь. Она тем более захватывает его, что Карл нашел свой драгоценный ларец. Он опустошает лавки антикваров, охваченный, как говорит Бертран дю Виньо, «необычайной жаждой приобретательства. Мебель, бронзовые украшения, ковры… Так, он смог купить несколько сказочных предметов XVIII века, в том числе знаменитую коллекцию ковров
Лагерфельд не строит музей или пародию на него. Бертран дю Виньо свидетельствует, что «он в совершенстве, до мельчайших тонкостей понял эту эпоху, уловил смену зимней и летней обстановки, отличие между повседневной и парадной мебелью и понял, как важен отсвет свечей на позолоте и хрустале»8. Карл ужинает, работает и спит в атмосфере XVIII столетия. В Париже говорят, что у него нет электричества и что он предпочитает свечное освещение. Это справедливо, но только для одной комнаты.
«У него была необычная комната с крохотной кроватью с балдахином, — вспоминает Венсан Дарре. — Я спрашивал себя, как он может спать на ней. Но Карл спал полулежа, то есть ему не требовалось много места»9.
Эта самая кровать, украшенная богатой резьбой, так называемая кафедра проповедника, покрыта желтым лионским шелком с вышивкой серебром.
Карл не одевается, как человек эпохи Просвещения, но его внешний вид меняется. И как обычно, детали решают все. В Гран-Шан ему неожиданно пришло в голову сбрить бороду. Модель времен Веймарской республики уже исчезла. Бросив взгляд на парики на картине Менцеля, он теперь завязывает свои длинные волосы лентой и просит припудрить их ликоподием, детской присыпкой. Он снова достает один из своих любимых аксессуаров, веер, идеально гармонирующий с его новыми вкусами. «Веер, формы которого были такими же разнообразными, как его стили, становился в его руках еще одним аргументом в пользу его весьма вычурного облика, — замечает Патрик Уркад. — Он ловко играл этой принадлежностью, и ему нравилось манерничать и прятаться за ним»10. Жест превращается в стиль. Формально он позволяет ему разгонять сигаретный дым. Но главное, он защищает его. От взглядов и от мира.
Повадки призрака
Клуб «Палас», который четырьмя годами ранее, в 1978 году, Фабрис Эмаер открыл в старом театре на улице Фобур-Монмартр, как магнитом притягивает молодежь, желающую повеселиться во время семилетнего правления Жискара д’Эстена. Женни Бель’Эр, стоя у входа, решает, кто из молодых людей или девушек сможет присоединиться к клану полуночников: «Если ты был претенциозным, ты не входил. Если ты вел себя как идиот, ты не входил. Если тебе не хотелось веселиться, ты не входил. Но если ты хотел сразу всего, не важно, пришел ты в кроссовках или нет, ты входил. Нужно было быть умным»1. У бара Жак завлекает юношей. Диана де Бово-Краон раскачивается в ритме диско: «В „Паласе