Лорен Аллен-Карон – Тайна по имени Лагерфельд (страница 15)

Начинаются работы. Нужно взорвать динамитом поле, чтобы сотворить водоем, восстановить сгоревшее крыло, устроить террасы перед замком, переделать сады. Карл вдохновлен тем, как умели жить в эпоху Просвещения. Патрик Уркад продолжает: «Он хотел воссоздать в этом замке убранство дома XVIII века, изобретательность которого восхищала его. „Комфорт и эргономика родились в ту эпоху“, — заявлял он»⁵. Организация системы освещения играет первостепенную роль. Она опирается на отражения в зеркалах. Нужно спуститься по широкой лестнице с балясинами, чтобы попасть в столовую, а потом снова подняться в кабинет, чтобы поработать: в его представлении переходы из комнаты в комнату становятся эстетическими прогулками, продолжающимися в парке, в тени высоких деревьев, окаймляющих Место для гуляний, как называет Карл аллею с чередой каменных скамей, вдохновленных Фрагонаром. «Он любил эти прогулки, которые заканчивались внизу, на берегу реки, потом он вместе с друзьями возвращался в замок по менее помпезной аллее»⁶. Кутюрье, страстно увлеченный архитектурой, ничего не оставляет на волю случая. По его требованию апельсиновые деревья сажают в такие же горшки, как в Версальском замке. Ландшафтный дизайнер Мишель Ригидель получает точные указания: «Месье Лагерфельд желал, чтобы сад был в стиле XVIII столетия, с узорами из кустарников. Он знал, чего хочет. Когда что-то шло не так, он заставлял переделывать»⁷. Свет проникает сквозь весь дом. Небо отражается в водоемах с блестящей водой, контрастирующей с серым бретонским небом. Мечта оживает. Теперь Карл может населить ее.

Каждый раз в конце недели он приезжает в замок Пеноэ, который переименовал в Гран-Шан по имени соседней деревни. Grand-Champ, большое поле — это приблизительный перевод фамилии Лагерфельд на французский язык. Карл — одновременно прусский король и французский монарх, аристократ, подчиняющийся традиции: «В немецком замке не бывает гардин, гардины или столовые приборы для рыбы бывают у буржуа; это буржуазная идея, то же самое, что добавить себе аристократическую частицу»⁸. Патрик Уркад знает, что Карлу важнее всего внешний вид замка, его стать. «Никто не приезжал и не беспокоил его, — замечает он. — Он мог работать, делать кучи рисунков для своих коллекций, но также ради собственного удовольствия. […] Он также не забывал слушать при этом какую-нибудь музыку, которую очень любил, например Кавалера розы⁹, открыв выходящее в парк окно, музыка смешивалась с шумом фонтана в пруду»¹⁰.

Среди редких гостей, осмеливающихся ступить на бретонские земли, — его муза, Анна Пьяджи. Карл рисует ее в любом ракурсе, в любых нарядах. Вокруг него скапливаются наброски, подписанные его перекрещенными инициалами. Вот этот называется Идеальное прошлое, анахроничное в своей достоверности¹¹.

Жак располагается к комнате наверху, куда ведет деревянная лестница. На втором этаже, с левой стороны, находятся апартаменты Карла, нависающие над парком. Из своего окна он может увидеть фонтаны, решетки, а если наклониться, то лесок, где он любит прогуливаться после полудня. Двадцать шесть гектаров зелени. С другой стороны, в правом крыле, он устроил комнату для матери. Она редко выходит, предпочитая наблюдать за рыбками, трепещущимися в пруду.

Можно представить, что после довоенной Германии, воскрешенной с помощью стиля ар-деко, он придумал эту новую идиллическую мечту вне времени и вне реальности тоже для Элизабет. Как говорит Патрик Уркад,

«Карл переживал там бесценные, волнующие моменты. Этот замок был волшебным миром. В окружении нескольких друзей, Жака и своей матери он чувствовал себя там счастливым»¹².

Жак де Башер оживает. Для Карла время как будто замерло.

Мотылек в вихре бури

«В течение долгих лет Дориан Грей не мог отделаться от воспоминания об этой книге»¹. Кажется, что Жак, как и герой Уайльда, все больше и больше одержим романом Гюисманса Без дна, который он знает наизусть. Он собирается осуществить свою мечту: пойти по стопам своего скандального героя Дюрталя. Карл действительно разрешил ему поселиться в квартире на площади Сен-Сюльпис, где сам больше не живет. Отныне Жак де Башер, из провокации, из страсти к игре и разрушению, совершает современные черные мессы в двух шагах от церковных башен. Он устраивает вечеринки, куда устремляется весь политический и медийный Париж. В том числе ночь «Белого кепи», организованную в честь Иностранного легиона и в честь одного друга, Жерома Пело, сиречь Жана-Клода Пуле, легионера, борца за права гомосексуалистов, монархиста и будущего заместителя главы Национального фронта в Тулоне².

Почетное место в квартире занимает «Харли-Дэвидсон», мотоцикл Жака. Зеркала заднего вида служат подносами для пирамидок розового кокаина. Им можно воспользоваться, ничем не рискуя. У Жака он всегда хорошего качества. В одной из комнат громоздится гинекологическое кресло. Оно не служит своему первоначальному предназначению.

«Как часто бывает на гулянках у Жака, вечер мог начаться безобидно. Но по мере того как наступала ночь, атмосфера становилась все более и более странной, мрачной и разнузданной»³, — признается Кристиан Дюме-Львовски.

Вечера устраивались на разные темы, но были и постоянные. Жак очень любил униформу. Униформу легионеров, но также форму немецкой армии, которая завораживала его своими очень высокими воротниками. Как часто бывает, он пригласит нескольких пожарных из казармы, что на соседней улице Вье-Коломбье. Возможно, он также пригласит мусорщиков, встреченных ранним утром у дома. Тогда они встретятся с Грейс Джонс или Миком Джаггером. Жак любит смешивать стили, миры, социальные круги. Тогда у него будут все составляющие, необходимые для того, чтобы как можно подробнее рассказать об этой ночи своему приятелю.

Жак живет, неумолимо режиссируя свое падение, свой медленный распад. И он нашел зрителя, чтобы наблюдать за ним. По словам Тома де Башера, «Карл наблюдал за Жаком, как за мотыльком в вихре бури»⁴. Кутюрье сам подтверждает, что рассматривал его практически под рентгеновскими лучами: «Я люблю относиться к людям, как Ростан к насекомым: наблюдать за ними»⁵. Но наблюдатель, замечает он сам, никогда не подталкивает к преступлению. По правде сказать, это и не нужно, достаточно просто создать условия. Как в тот вечер 24 октября 1977 года.

Небольшая компания ждет у входа в La Main bleue, африканскую и антильскую дискотеку в Монтрее, еще одно популярное ночное заведение, где собираются те, кто не может попасть в «Палас». Венсан Дарре вспоминает, каким авангардным выглядело это заведение: «Это был первый проект Филиппа Старка⁶, гигантский ангар под супермаркетом. Входили через дверь, которую охраняли два типа бандитского вида, и спускались по черной лестнице с флуоресцирующими красными перилами»⁷. Здесь собрались представители мира моды, театра, журналисты. Все были приглашены на мероприятие, которое, безусловно, станет лучшей вечеринкой года. «Черный мораторий — это был праздник, придуманный Жаком вместе с Ксавье де Кастелла, вдохновленный его поездкой в Нью-Йорк. Несомненно, один из первых, собравший несколько сот человек»⁸, — уточняет Кристиан Дюме-Львовски. В приглашениях, разосланных всему Парижу, указано в скобках: «Трагический костюм обязателен». Если говорить конкретно, то речь идет о том, чтобы одеться в кожаные и черные наряды. Мир моды долго готовился к этому мероприятию. «Это позволяло испытать безумное возбуждение, позабавиться вместе со всей стаей Карла, Жака, Ксавье, удивительными, невоздержанными, но очень элегантными людьми»⁹, — вспоминает Фредерика Лорка, перед выходом собравшая у себя дома семь подруг.

«Мы, разумеется, были одеты в черное. Раздобыли косынки из муслина, короткие трикотажные платья из лайкры, слегка сексапильные, но не слишком, и фуражки из черной кожи».

Праздник, организованный Жаком в честь Карла Лагерфельда, финансировал сам кутюрье. Внизу, куда ведет огромная лестница, заполняется бетонный зал. Париж такого еще не видел. А вечер только начинается. «Представьте себе тысячу человек в черном, с экстравагантным макияжем, в маскарадных костюмах, находящихся в сексуально заряженной атмосфере, довольно тяжелой и напряженной, и со всеми садомазохистскими причиндалами: в комбинезонах из латекса, в масках, в монашеских рясах с капюшоном, с хлыстами»¹⁰, — рассказывает Кристиан Дюме-Львовски. Венсан Дарре тоже там: «Мелькали люди в образе Дракулы с черными кружевами, одни были одеты в кожу, другие наряжены нацистами. В эпоху панк-рока это не казалось диковинным. […] Эпоха не была высоконравственной, политической корректности не существовало»¹¹. Манекенщица и певица Эдвиж Бельмор, любительница ночных развлечений, носит черную полумаску с вуалью. Жак одет в костюм фехтовальщика. Белый. Возможно, он притворяется невинным? Под спущенными подтяжками он облачен в майку со своим именем. Волосы коротко подстрижены и зачесаны на косой пробор. Легкая щетина, бутылка с алкоголем у рта. Наконец, словно ангел-искуситель, прибывает Карл: в длинной черной рубашке с жестким воротником, похожим на ортопедический аппарат для поддержания шеи, в темных очках, в сапогах с широкими отворотами. Его длинные волосы взлохмачены. Вечеринка начинается.